Наташа вытаскивала Алёнку из ванны — мокрую, орущую, с шампунем в глазах — когда зазвонил телефон. Дочка выла так, что Наташа не сразу разобрала голос. А когда разобрала — лучше бы не брала трубку.
— Наташ, короче, я тут всё продумал, — Костя говорил бодро, по-деловому. — Ты не паникуй, просто послушай. Я уже всё обсудил с риелтором — твою двушку продаём, и каждый может купить себе студию на окраине. Ну или тебе однушку, мне студию. Главное — вариант есть.
Наташа прижала телефон плечом, замотала Алёнку в полотенце.
— Костя, ты чего? Мою двушку?
— Ну а чью? Слушай, я всё посчитал. Твоя на Бабушкинской — тринадцать-четырнадцать сейчас идёт. Студия в Некрасовке — пять. Тебе однушку за семь-восемь, мне студию, ещё на ремонт останется. Всем хорошо.
— Всем хорошо? — Наташа сунула Алёнке расчёску в руки, вышла в коридор. — Костя, это моя квартира. Я тут живу. С ребёнком.
— Так я ж не на улицу тебя! Тебе однушка достанется, нормальная, в новостройке. А мне хоть что-нибудь. Я третий год без своего угла, между прочим.
Костя — младший брат. Тридцать четыре года. Ни квартиры, ни стабильной работы. Три бизнеса — три провала. Последний — автомойка в Балашихе, пять месяцев и закрылась. Сейчас снимает комнату в Реутове.
— Эту квартиру мне родители оформили после бабушки, — Наташа старалась говорить ровно. — Десять лет назад. Я тут ремонт делала, я коммуналку плачу. Серёжа в рейсе, я одна с ребёнком. Ты с какого перепугу мою квартиру продаёшь?
— С такого, что тебе досталась двушка в Москве, а мне — ничего. Мы оба внуки, между прочим.
— Бабушка завещание написала. На маму. Мама оформила на меня. Ты тогда в армии был, потом в Питере — тебе Москва не нужна была.
— Ну вот теперь нужна. Я не прошу всё, я прошу половину. Я с риелтором поговорил — за два месяца можно провернуть, если не упираться.
Из комнаты прибежала Алёнка:
— Мама, а мы мультик?
— Сейчас, зай. Иди, я включу.
Наташа отвела дочку, нажала кнопку на телевизоре. Вернулась в ванную — единственное место, где можно говорить, не пугая ребёнка.
— Костя, я не буду ничего продавать. Это мой дом.
— Ну ты и эгоистка. Ладно. Подумай сутки. Завтра перезвоню.
И бросил трубку.
Наташа не спала до двух ночи. Серёжа — дальнобойщик, ушёл на Новороссийск, вернётся через четыре дня. Написала ему в мессенджер, но он только прочитал «не волнуйся, разберёмся» и отключился — за рулём не поговоришь.
Она лежала в темноте и крутила одно и то же.
Костина правда — ему правда ничего не досталось от бабушки. Это факт.
Но: ему родители дали полтора миллиона на мойку — он прогорел, деньги не вернул. Маме давал на машину. Три раза закрывали его долги. Наташе за десять лет — только эта квартира. Один раз. И теперь они хотят, чтобы она и это отдала наполовину.
А может, Костя прав? Может, она правда эгоистка?
Нет. Нет. Алёнке пять лет. Сад через дорогу, поликлиника в соседнем доме. Однушка в новостройке на окраине — час до метро, ни школ, ни врачей.
Но гадко было. Муторно.
Утром Наташа позвонила маме. Не жаловаться — просто услышать очевидное: «Конечно, не продавай, он с ума сошёл».
— Мам, Костя вчера звонил. Говорит, мою квартиру надо продать и поделить.
Пауза. Долгая.
— Ну, Наташ, — мама заговорила осторожно, подбирая слова. — Он ведь не на ровном месте. Ему правда негде жить.
— Мам, он снимает. Он работает. Пусть копит.
— На что копить? Он получает сорок тысяч, двадцать отдаёт за комнату. Через сто лет накопит.
— Мам. Это моя квартира.
И тут — то, чего Наташа не ждала:
— Наташа, мы тебе дали. Бабушкину квартиру — тебе. Бесплатно. Копейки не заплатила. Может, пора и с братом поделиться? Мы обоим добра желаем.
Наташу как водой окатило. Не от обиды — от неожиданности. Опора сдвинулась.
— Мам, подожди. Ты серьёзно? Я должна продать квартиру, в которой живу с ребёнком, чтобы Костя купил студию?
— Ну не обязательно продавать. Может, разменять. Папа говорит — варианты есть. Костя с риелтором уже всё выяснил.
— Папа говорит?
— Мы все обсудили. Вместе.
Наташа села на кухонный стул. Алёнка ела кашу в комнате перед телевизором. Пусть.
— Мам. То есть это не Костя придумал.
— Что значит — не Костя? Он пришёл к нам, сказал, что так больше не может. Тридцать четыре — и по углам мыкается. Мы с папой посоветовали поговорить с тобой. И с риелтором — чтобы не на пустом месте.
— Вы ему подсказали.
— Наташа, не передёргивай. Мы поддержали.
— А почему вы ему свою трёшку не разменяете? На двушку и однушку — вот ему и квартира.
Тишина. Потом — обиженным голосом:
— Мы пенсионеры. Нам переезжать — здоровье подорвать. Папа после инфаркта, ты забыла? И потом — наша квартира наша. А бабушкину мы тебе дали. Чувствуешь разницу?
— Чувствую. Дали — значит моя. Вся разница.
— Ты всегда такая с братом. Тебе всё, ему ничего. Мы тридцать лет смотрим, как он мучается, а ты — как у Христа за пазухой. И жалко тебе.
— Мам, он мучается потому, что вы его тащили всю жизнь. Полтора миллиона на мойку — вы дали. Кредит закрывали — вы. А я виновата, что на работу каждый день ездила?
— Жестокая ты, Наташа.
— Я не жестокая. Я живу в своей квартире. С мужем и ребёнком. Никуда не перееду.
Мама повесила трубку. Первая. Впервые за тридцать шесть лет.
В обед написал Костя: «Ну что, подумала?»
Наташа не ответила.
Серёжа перезвонил в три, со стоянки под Воронежем. Наташа рассказала коротко — про Костю, про маму.
— Погоди, — Серёжа помолчал. — То есть мать с отцом сказали ему: иди к сестре, пусть квартиру продаёт?
— Не прямо так. Но по сути — да.
— Наташ, ты понимаешь, что никто ничего продавать не будет?
— Понимаю.
— Вот и скажи. И матери скажи.
— Я сказала. Она трубку бросила.
— Ну и пусть. Это наш дом. Алёнкин дом. Точка.
— Серёж, если они перестанут общаться?
— Наташ. Если родители ставят условие «отдай квартиру или обидимся» — это шантаж, а не общение. Ты ни в чём не виновата.
— Знаю. Всё равно паршиво.
— Потерпи до четверга. Приеду — разберёмся.
Вечером позвонил отец. Папа вообще редко звонил — это всегда было мамино дело. Голос глухой, усталый.
— Наташ. Мать расстроилась.
— Я тоже, пап.
— Пойми. Мы не враги. Просто хотим, чтобы у обоих детей было жильё. Нормальное родительское желание.
— Пап, у меня жильё есть. Вы дали — спасибо. Но я в нём живу с ребёнком. Вы предлагаете мне ухудшить свои условия ради Кости. Почему я должна?
— Потому что сестра. Потому что тебе досталось больше.
— Пап. Косте — полтора миллиона на мойку. Деньги на машину. Три раза помогали с долгами. Мне — один раз квартира. И теперь вы хотите, чтобы я и это отдала наполовину?
— Не отдала. Разделила. По-справедливому.
— По-справедливому — это если бы он десять лет работал и копил.
Отец помолчал.
— Ты, значит, отказываешь.
— Да.
— Мать огорчится.
— Знаю. Мне жаль.
— Ладно.
Отключился.
Костя позвонил на следующий день. Наташа вышла из метро на Бабушкинской, ответила на улице — до Алёнкиного сада десять минут.
— Ну что? Родители звонили?
— Звонили.
— И?
— Костя, я не продаю квартиру. Ни целиком, ни частично. Ни сейчас, ни потом.
— Серьёзно? Мне тридцать четыре, ни жены, ни квартиры, ни работы нормальной. А у тебя — двушка, муж, ребёнок. И жалко?
— Мне нечем делиться. Это не лишняя квартира — единственная.
— Могла бы в однушке жить! Нормально бы жила!
— Не хочу жить в однушке на окраине, чтобы ты жил в студии на другой окраине. Это не решение.
— А какое решение? Мне подохнуть в съёмной комнате?
— Тебе тридцать четыре. Устройся нормально, возьми ипотеку. Я не виновата, что мойка прогорела.
— Конечно! Ты вообще идеальная! — Костя взорвался. — Родители всегда — «Наташа работает, Наташа старается, Наташа молодец». А я, значит, неудачник.
— Я тебя неудачником не называла.
— Не ты — они! Всю жизнь! «Наташа поступила, Наташа устроилась, Наташа замуж вышла». А я как будто не сын — ошибка. И при этом квартиру — тебе.
Наташа остановилась. Потому что вот сейчас — впервые за эти два дня — стало не злость, а горечь. Костя был прав. Не в том, что надо продать. А в том, что их растили по-разному.
— Костя, — сказала тихо. — Я понимаю, что тебе обидно. Правда. Но квартиру не продам. Я не могу решить за родителей то, что они не решили за тридцать лет. Они тебя воспитали так, как воспитали. Давали деньги вместо того, чтобы научить зарабатывать. Это их дело, не моё.
— И что мне с этого?
— Не знаю. Но за мой счёт — нет.
— Ясно. Понял. Пока.
Прошла неделя. Серёжа вернулся, обнял: «Забудь. Не продаём — точка». Наташа хотела бы забыть. Не получалось.
Мама не звонила. Совсем. Раньше — через день: как Алёнка, что готовите. Теперь — тишина.
Наташа позвонила сама в субботу. Мама ответила чужим голосом — вежливым и далёким.
— Как вы, мам?
— Нормально. Папа в поликлинику ходил.
— Приехать?
— Зачем? Справляемся.
— Мам, ты обижаешься?
— Не обижаюсь. Просто вижу, какая ты стала.
— Какая?
— Чёрствая. Ладно, мне пора. Алёнке привет.
Короткие гудки.
Наташа сидела на кухне, пока Серёжа укладывал Алёнку. И думала: это ведь не про квартиру. Вообще не про квартиру.
Это про то, что мама с папой тридцать лет растили двоих по разным правилам. Наташа — старшая, надёжная, всё по графику. Не просила — получала заслуженное. Костя — младший, способный, «ещё найдёт себя». Каждый провал — подушка от родителей.
А теперь подушки кончились. Папа на пенсии, мамина пенсия — четырнадцать тысяч. И они нашли последний ресурс: Наташу. Она же справится. Она же всегда справлялась.
Через три дня мама позвонила сама. Голос — другой. Требовательный, как в детстве за четвёрку вместо пятёрки.
— Наташа, мы с папой решили. Если ты не поможешь — мы перепишем нашу трёшку на Костю.
Наташа чуть не выронила телефон.
— Что?
— Что слышала. Дарственная, как тебе тогда. Чтобы у него тоже было своё.
— Мам, а вы где жить будете?
— Там же. Он нас пропишет. Мы договорились.
— Мам, вы с ума сошли? Дарите квартиру, в которой живёте, и надеетесь, что он не выселит? Полтора миллиона давали — он вернул?
— Не выселит. Он наш сын.
— Он ваш сын, который ни копейки долга не вернул. Если завтра найдёт девушку и та скажет «продай» — вы окажетесь на улице.
— Не лезь, Наташа. Ты свой выбор сделала. Мы делаем свой.
— Я вас потом спасать не буду. Если он продаст — к себе не возьму. У меня двушка и ребёнок.
— Никто не просит. Ты уже всё сказала.
Бросила трубку.
В тот же вечер Наташа набрала Костю.
— Знаешь, что мама с папой хотят тебе трёшку переписать?
— Знаю, — голос довольный. — Видишь? Не хотела по-хорошему — нашёлся вариант.
— Костя, если примешь эту квартиру — понимаешь, что их можно выселить? Ты будешь собственник. Они — просто прописанные.
— Не буду я их выселять. Это мои родители.
— И долг не собирался не возвращать. А не вернул.
— Это другое.
— Костя. Не бери их квартиру. Они пожилые, папа болеет. Если что-то пойдёт не так — останутся ни с чем.
— А ты чем поможешь? Сама сказала — «не моя ответственность». Вот и не лезь.
— Я предупреждаю.
— Считай, предупредила. Давай, у меня дела.
Серёжа вернулся вечером, нашёл Наташу на кухне перед нетронутой тарелкой.
— Что?
— Они хотят трёшку на Костю переписать.
Серёжа присвистнул. Сел напротив.
— Совсем?
— Без обременений. Просто дарственная.
— Наташ, ты им сказала. Дальше — их решение.
— А если через два года придут без квартиры?
— Будем решать тогда. Сейчас ты не можешь их заставить.
— Могу попробовать.
— Можешь. Но они не услышат. Ты же видишь.
Видела. В том-то и дело.
Она не поехала уговаривать. Написала маме одно сообщение — длинное. Про риск. Про то, что можно хотя бы оформить договор пожизненного проживания. Что если Костя надёжный — не откажется от такого условия.
Мама прочитала. Ответила: «Мы с Костей сами разберёмся. Спасибо за заботу».
Наташа перечитала «спасибо за заботу» пять раз. Как вежливая пощёчина через экран.
Набрала голосом — не взяла. Через час — не взяла.
Написала: «Мама, возьми трубку».
Ответ пришёл от папы, с маминого телефона: «Наташа, мы приняли решение. Не трезвонь, у мамы давление».
Прошёл месяц. Костя не звонил. Мама позвонила один раз — на Алёнкин день рождения в начале июня. Поздравила, спросила, что подарили. Ровно, без тепла. Как обязанность выполнила.
— Приедете на выходных? Алёнка скучает.
— Посмотрим. Папе тяжело ехать.
Не приехали.
В июле тётя Валя — мамина сестра — проговорилась: дарственную оформили. Трёшку переписали на Костю. Без ренты, без права проживания. Просто подарили.
— Вальк, серьёзно? Даже право проживания не закрепили?
— Наташ, я им то же самое сказала. Мать ответила — «Костя не зверь, мы верим». Я говорю — верьте, но бумагу сделайте. Нет, говорит. Не будем обижать недоверием. Я руки умыла.
Наташа стояла у детского сада. Дети выбегали из группы — красные, потные. Алёнка выскочила последняя, кинулась обниматься.
— Мама! Я нарисовала кота!
— Красивый, зай. Пойдём домой.
Она взяла дочку за руку и пошла к дому. Своему дому. Двушка на Бабушкинской, кухня, которую Серёжа собирал три месяца. Алёнкина комната с жёлтыми обоями.
Осень. Алёнка в подготовительной группе. Мама звонила на первое сентября — три минуты: «Как дела?» — «Нормально». — «Ну и хорошо». — «Пока».
Костя не звонил ни разу за лето.
Тётя Валя рассказала: переехал в трёшку, к родителям. Живёт в дальней комнате. Нашёл работу — менеджер на оптовом складе, сорок пять тысяч. Квартиру продавать пока не собирается. Пока.
Вот это «пока» и не давало Наташе покоя. Но она сказала себе — хватит. Предупредила. Не услышали.
В октябре мама попала в больницу. Папа позвонил сам — впервые за пять месяцев:
— Наташ, маму увезли. Давление триста. Гипертонический криз.
— Какая больница?
— Электростальская городская.
— Еду.
Оставила Алёнку у соседки Ирки снизу, села на электричку.
Мама лежала в палате на четверых, бледная, с капельницей. Увидела Наташу — лицо дёрнулось. Не улыбка, не гримаса — что-то среднее.
— Приехала.
— Приехала, мам. Как ты?
— Живая. Доктор сказал — час бы ещё, и инсульт.
Наташа села рядом. Папа стоял у стены — маленький, сгорбленный. Ему семьдесят один. Ей шестьдесят восемь. Вдруг оба показались очень старыми. Не те уверенные люди, что десять лет назад говорили «бери квартиру, доча», а хрупкие, растерянные.
— Костя был?
— Вчера заехал после работы.
Наташа кивнула. Не сказала вслух: он живёт в их квартире, в Электростали, ему пять минут на маршрутке. Мог бы каждый вечер. Не сказала.
Побыла два часа. Поговорила с врачом — прогноз нормальный, таблетки, диета. Поехала домой.
В электричке набрала Косте:
— Мама в больнице, ты в курсе?
— Да, вчера был.
— Приезжай чаще. Ей тяжело.
— Приезжаю, когда могу. Работаю.
— Ладно.
Мама выписалась через десять дней. Наташа приезжала три раза, привозила еду — суп, котлеты. Мама принимала молча. Благодарила сухо. Как будто каждый приезд — напоминание: не уступила. Отказала. Себя поставила выше семьи.
Однажды остались вдвоём — папа ушёл в магазин.
— Мам, мы так и будем? Как чужие?
— Я не знаю, как с тобой, Наташа. Ты выбрала квартиру. Не брата — квартиру. Я не могу это забыть.
— Мам, я выбрала Алёнку. Крышу над головой для дочери.
— Костя тоже чей-то ребёнок. Мой.
— Мам. Вы отдали ему свою трёшку. Ему есть где жить. При чём тут я?
— Мы отдали, потому что ты не помогла.
— Вы отдали, потому что сами решили. Я предлагала оформить право проживания — вы отказались.
Мама отвернулась.
— Уезжай. Устала я.
В электричке домой Наташа набрала маму. Видимо, та ждала — взяла сразу.
— Мам, я скажу одну вещь. И больше не буду возвращаться к этому.
— Говори.
— Вы вырастили Костю таким, какой он есть. Давали деньги вместо опыта. Спасали каждый раз — и он не научился вставать сам. А теперь хотите, чтобы я за это заплатила. Своим домом. Спокойствием ребёнка. Я не буду. Вы его вырастили — вы и решайте. Я в этом больше не участвую.
Тишина.
— Жестокая ты.
— Нет, мам. Я просто больше не виноватая.
— Пожалеешь.
— Может быть. Но квартиру не продам.
— Тогда не о чем нам разговаривать.
— Если так — значит, так.
Наташа нажала отбой. Убрала телефон в сумку.
Не плакала. Было пусто. Как когда вырвали больной зуб — не болит больше, но дырка есть, и язык всё время туда.
Прошло полгода. Мама не звонила. Папа написал на Новый год: «С наступающим. Здоровья вам». Наташа ответила. Алёнка нарисовала открытку — снеговик, ёлка. Отправила фото. Мама не ответила.
Тётя Валя говорила: Костя работает, живёт в родительской трёшке. Девушка у него появилась, из Электростали.
Наташа каждый вечер возвращалась домой. Открывала дверь ключом. Серёжа разогревал ужин, Алёнка бежала обниматься, кот орал. Обычная жизнь.
Она прижимала дочку и думала — может, мама права. Может, нормальная сестра продала бы и поделила. Может, хорошая дочь никогда бы не сказала того, что она сказала в электричке.
А может — нормальная сестра не должна оплачивать чужие ошибки.
Она не знала. Правда не знала.
Но квартиру не продала.
В марте в почтовом ящике — белый конверт. Обратный адрес — Электросталь. Мамин почерк.
Наташа поднялась на пятый этаж, посадила Алёнку ужинать. И только потом вскрыла на кухне, одна.
Один лист. Мелкий аккуратный почерк.
«Наташа, я не умею это по телефону, поэтому пишу. Не знаю, правильно мы сделали или нет. Папа болеет. Костя помогает, но по-своему — ты знаешь. Скучаю по Алёнке. Если не против — пусть приедет на каникулы. Не требую и не прошу. Просто скучаю. Мама».
Наташа сложила письмо. Убрала в ящик стола — тот, где свидетельство о собственности и Алёнкин полис. И начала готовить ужин.