— Мы к вам насовсем! — Тамара Николаевна втащила в прихожую клетчатый баул, за ней второй тащил зять Гена, потный и довольный. — Галочка, ты рада? Ну скажи, что рада!
Галя стояла в дверях кухни с тряпкой в руке. Только что домыла пол. Только что.
— Мама, мы же говорили в субботу...
— Говорили, говорили! — Тамара Николаевна уже разматывала шарф, бросила его прямо на тумбочку поверх Галиной сумки. — Галочка, там ещё коробки в машине. Гена, не стой столбом!
— Какие коробки? — Галя не двигалась. — Мама, у нас две комнаты.
— Ну и что? Мы люди простые, потеснимся.
Гена уже шёл обратно к лифту. Насвистывал. Как будто переезжал к себе домой.
Галина муж Виктор вышел из спальни в носках, с газетой. Посмотрел на баулы. На тёщу. На жену.
— Тамара Николаевна, а что случилось-то?
— Ничего не случилось! — она уже прошла на кухню, открыла холодильник, стала изучать содержимое с видом ревизора. — Просто наша квартира сдаётся. Вот и всё.
— Сдаётся? — Галя вошла следом. — Кому сдаётся? Зачем?
— Нам деньги нужны, Галочка. Гена хочет бизнес открыть. — Тамара Николаевна взяла с полки пакет кефира, понюхала. — Просроченный у тебя кефир. Надо выбросить.
— Мама, он вчерашний!
— Вчерашний — значит, уже не свежий. — Поставила обратно. — У вас тут вообще пусто. Как вы живёте?
— Нормально живём! — Галя забрала кефир, поставила на другую полку. — Мама, ты мне скажи прямо: вы на сколько?
— Пока не найдём что-нибудь подходящее.
— Это сколько — пока?
— Ну, месяц. Может, два.
Гена вернулся с тремя коробками, поставил их в коридоре, вытер лоб.
— Галь, там ещё одна осталась. Сама небольшая, но тяжёлая. Там Томины банки с вареньем.
— Банки с вареньем... — Виктор опустил газету.
— Восемнадцать штук, — сообщил Гена радостно. — Смородина, крыжовник, три яблочного. Хорошее варенье, я сам пробовал.
Виктор посмотрел на Галю. Галя посмотрела в потолок.
— Мама, — сказала она голосом совсем ровным. — Где вы будете спать?
— Как где? В комнате. У вас же диван есть в зале.
— На этом диване Витина мама сидит, когда приезжает.
— Ну и пусть сидит! Диван большой, все поместимся. — Тамара Николаевна уже доставала из баула тапочки, розовые, пушистые, надевала их прямо в коридоре. — Галочка, ты бы поставила чайник. С дороги же.
— Вы из соседнего района приехали.
— Это не важно. Устали. Гена, не стой, иди помоги Гале с чашками.
Гена послушно пошёл на кухню. Начал открывать шкафчики.
— Не надо открывать мои шкафчики, — сказала Галя.
— Да я просто...
— Чашки — вон там. Видишь, на крючках висят.
Гена взял четыре чашки и поставил их на стол с видом человека, совершившего подвиг. Тамара Николаевна уже сидела на стуле, оглядывала кухню.
— Обои-то у вас старые, — заметила она. — Когда клеили?
— Три года назад, — сказал Виктор, входя следом. — Тамара Николаевна, нам с вами надо серьёзно поговорить.
— Потом поговорим, Витенька. Сначала чай.
— Нет, сейчас.
Тамара Николаевна посмотрела на него с лёгким удивлением, как смотрят на ребёнка, который вдруг решил поспорить со взрослым.
— Витенька, мы с Геночкой устали. Галочка, где у тебя сахар?
Галя молча поставила чайник, достала сахарницу.
Виктор сел. Галя перехватила его взгляд — он говорил очень много. Она чуть покачала головой: потом.
Гена уже листал телевизионную программу, которая лежала на краю стола.
— О, сегодня футбол, — сообщил он. — Тома, ты же не против, если я гляну?
— Смотри, смотри, — разрешила Тамара Николаевна.
Никто не спросил у Вити.
Ночью Галя не спала.
Лежала, слушала, как за стенкой в зале работает телевизор — Гена так и не выключил после футбола. Тамара Николаевна громко выясняла с ним что-то про одеяло. Потом всё стихло. Потом Гена захрапел.
Виктор лежал рядом, смотрел в потолок.
— Месяц, — сказал он тихо.
— Я слышала.
— Галь, я тебя люблю. Но месяц — это много.
— Витя, она мама.
— Она твоя мама. Которая даже не позвонила. Просто приехала с восемнадцатью банками варенья.
Галя ничего не ответила. За стенкой Гена захрапел громче.
Утром Тамара Николаевна встала раньше всех. Когда Галя вышла на кухню в половину седьмого, тёща уже жарила яичницу из шести яиц на всю сковороду, в Галином фартуке.
— Доброе утро! — сказала она бодро. — Садись, сейчас покормлю.
— Мама, я сама...
— Сиди, сиди. Ты всегда так худо ешь по утрам. — Тамара Николаевна перевернула яичницу лопаткой. — Я видела, у тебя масло заканчивается. Надо купить.
— Я знаю.
— И хлеб чёрствый.
— Мама.
— Что — мама? Я говорю по делу. — Она выложила яичницу на тарелки. — Галочка, ты не обижайся, но у тебя тут беспорядок. Вот эта полка над плитой — там же копоть! Когда ты последний раз мыла?
Галя взяла вилку.
— На прошлой неделе.
— На прошлой неделе — это не считается.
Вошёл Виктор, одетый на работу. Увидел тёщу в Галином фартуке. Увидел Галино лицо. Налил себе кофе молча, выпил стоя.
— Витенька, ты чего не садишься?
— Тороплюсь.
— Ну хоть поешь!
— Спасибо, Тамара Николаевна. — Он поставил чашку, поцеловал Галю в висок, тихо сказал: — Держись.
Дверь закрылась.
Тамара Николаевна посмотрела ей вслед и вздохнула:
— Нервный у тебя муж. Это от недоедания
К концу первой недели Галя недосчиталась трёх кастрюль, любимой кружки с надписью «Понедельник» и душевного равновесия.
Кастрюли Тамара Николаевна переставила в нижний шкаф — так, по её словам, удобнее. Кружку Гена случайно разбил, сказал «ну и ладно, некрасивая была». Душевное равновесие никто не разбивал специально. Просто уходило само, по чуть-чуть, с каждым утром.
— Галочка, — сказала тёща в пятницу, когда Галя пришла с работы, — мы с Геной решили: пока живём тут, я буду готовить.
Галя поставила сумку.
— Зачем?
— Ну как зачем? Ты устаёшь, я дома. Логично же.
— Мама, я привыкла сама.
— Привыкла! — Тамара Николаевна всплеснула руками. — Галочка, ты вчера макароны с сыром делала. Это разве еда?
— Мы с Витей любим макароны с сыром.
— Любите! — она произнесла это слово так, будто речь шла о чём-то постыдном. — Я сегодня борщ сварила. Настоящий, со свёклой. Гена уже две тарелки съел.
Из зала донёсся Генин голос:
— Тома, там ещё осталось?
— Осталось, осталось!
Галя прошла в кухню. Её любимая кастрюля, та самая, большая, эмалированная, стояла на плите красная от борща изнутри. На столе лежала Галина разделочная доска, на ней — свёкольные разводы.
— Мама, ты зачем взяла эту доску? Она для хлеба.
— Для хлеба! — Тамара Николаевна посмотрела на неё с сожалением. — Галочка, доска — она доска и есть.
Виктор пришёл в семь. Зашёл на кухню, понюхал воздух.
— Борщ?
— Борщ, — сказала Галя.
— Ты варила?
— Мама.
Виктор взял Галю за руку, отвёл в спальню, закрыл дверь.
— Сколько они уже здесь?
— Девять дней.
— Галь, Гена сегодня утром сидел в моём кресле и смотрел мой сериал.
— Я знаю.
— Он ел мои орехи из вазочки.
— Витя...
— Твоя мама перекладывала мои вещи в прихожей. Я свой ключ десять минут искал.
— Я поговорю с ней.
— Ты уже три раза обещала поговорить.
Галя открыла рот. Закрыла.
За дверью раздался бодрый голос Тамары Николаевны:
— Галочка, Витенька, борщ стынет! Идите есть!
Они переглянулись.
— Идём, — сказала Галя.
За столом Тамара Николаевна разливала борщ, Гена уже намазывал хлеб маслом — последним, из пачки. Галя это заметила. Промолчала.
— Ну как, вкусно? — спросила тёща, наблюдая за Виктором.
— Вкусно, — сказал он коротко.
— Вот! А макароны с сыром — это баловство.
Гена потянулся за солонкой через весь стол, задел Галину чашку с чаем. Чай выплеснулся на скатерть.
— Ой! — сказал Гена. — Ничего страшного.
Он промокнул пятно хлебом и положил хлеб обратно на тарелку.
Виктор отложил ложку.
Всё случилось из-за шкафа.
В воскресенье Галя вошла в спальню и обнаружила, что её половина шкафа пуста. Платья, кофты, два выходных пиджака — всё аккуратной стопкой лежало на кровати. В шкафу висели Тамарины халаты и Генины рубашки.
Галя простояла у шкафа минуты три. Молча.
Потом вышла в зал.
Тамара Николаевна сидела с вязанием. Гена смотрел телевизор. Виктора дома не было — уехал за продуктами.
— Мама, — сказала Галя. — Это что такое?
Тамара Николаевна подняла глаза от спиц.
— Что?
— В шкафу. Мои вещи на кровати.
— Ах, это! — она махнула рукой. — Галочка, ну там же места не было. Наши вещи помялись бы.
— Мои вещи помялись на кровати.
— Ну перевесишь обратно, делов-то. — Тамара Николаевна снова уткнулась в вязание. — Гена, убери звук, не слышу себя.
Гена убавил звук на две деления.
— Мама. — Галин голос стал другим. — Встань и убери свои вещи из моего шкафа.
Тамара Николаевна положила вязание на колени.
— Галочка, ты чего это?
— Ничего. Убери вещи.
— Да что с тобой случилось? Я же по-хорошему, удобнее же всем будет...
— Кому удобнее?! — Галя шагнула в комнату. — Тебе удобнее, мама! Тебе и Гене! Вы уже две недели живёте в моём доме как у себя! Мои кастрюли, моя доска, мой шкаф, Витино кресло, Витины орехи!
— Тихо, тихо! — Гена приглушил телевизор совсем. — Зачем кричать?
— Гена, ты вообще молчи! — Галя повернулась к нему. — Ты разбил мою кружку и сказал «некрасивая была»! Мне её Витя подарил на первое сентября, когда я на новую работу вышла!
Гена моргнул.
— Я не знал...
— Вот именно! Не знал! Потому что не спросил!
Тамара Николаевна встала. Расправила плечи.
— Галина. Я твоя мать.
— Я знаю, кто ты.
— Я тебя растила, поднимала, на ноги ставила! А ты из-за какого-то шкафа...
— Не из-за шкафа, мама! — Галя уже не сдерживалась. — Из-за всего! Вы приехали без звонка, без спроса, с вареньем и баулами! Вы спите на нашем диване, едите наши продукты, переставляете мои вещи, командуете на моей кухне! Это мой дом! Мой и Витин!
— Ах, Витин! — Тамара Николаевна поджала... нет — выпрямилась, голос стал острым. — Значит, муж дороже матери?
— Это не про это!
— Про это, про это! Я как чужая тут, да?! Я мешаю?!
— Мама, ты не мешаешь, ты живёшь вместо нас!
Хлопнула входная дверь. Виктор вошёл с пакетами, остановился в коридоре, быстро оценил обстановку.
— Что случилось?
— Ничего не случилось, — сказала Тамара Николаевна с достоинством. — Просто твоя жена объяснила мне, что я здесь лишняя.
— Я этого не говорила!
— Ты именно это и сказала!
Виктор поставил пакеты. Прошёл в зал, встал рядом с Галей.
— Тамара Николаевна, — сказал он спокойно, очень спокойно, — давайте честно. Вы приехали две недели назад. Хорошо. Мы не против помочь. Но сегодня я обнаружу, что мои вещи тоже где-то лежат стопкой?
— Витенька...
— Нет. Подождите. — Он не повышал голос, и от этого было как-то страшнее. — Галя не спала нормально с того дня, как вы приехали. Она встаёт в шесть, потому что вы уже гремите на кухне. Она приходит с работы и не может просто сесть на своей кухне, потому что там уже всё по-вашему. Это несправедливо.
Тамара Николаевна смотрела на него.
— Гена, — сказал он, повернувшись к зятю, — вы говорили про бизнес. Как дела?
Гена заёрзал.
— Ну... пока думаем.
— Думаете. Понятно. — Виктор кивнул. — Значит, так. Две недели вы здесь. Ещё две — последние. За это время найдёте вариант. Мы поможем искать.
— Да как ты смеешь! — Тамара Николаевна схватила вязание. — Я мать!
— Вы мать Гали. И я прошу вас об этом помнить. Потому что мать — это тот, кто не выселяет дочь из собственного шкафа.
Тишина встала между ними плотная, как стена.
Гена смотрел в выключенный телевизор.
Тамара Николаевна открыла рот. Закрыла.
Галя взяла Виктора за руку.
Тамара Николаевна не разговаривала с ними два дня.
Ходила по квартире с видом незаслуженно обиженного человека, вздыхала у холодильника, греметь кастрюлями перестала — зато молчала так громко, что стены, казалось, дрожали.
Гена тихонько мыл за собой чашки.
На третий день Тамара Николаевна постучала в спальню.
— Галочка, можно?
Галя отложила книгу.
— Заходи.
Тёща вошла, остановилась у порога. В руках держала ту самую розовую чашку — Галину, любимую, с надписью «Понедельник». Склеенную. Криво, но крепко.
— Гена клеил, — сказала она тихо. — Он три вечера сидел, пока не получилось.
Галя посмотрела на чашку. Трещина шла через всю букву «П», но держалась.
— Мама...
— Погоди. — Тамара Николаевна присела на край кровати. Помолчала. — Я не хотела как плохо. Я хотела помочь. Только у меня всегда получается наоборот.
— Получается, — согласилась Галя.
— Грубо сказала.
— Честно.
Тамара Николаевна посмотрела на руки.
— Гена нашёл комнату. Недорого, в том же районе. С понедельника переезжаем.
Галя ничего не сказала. Взяла чашку, покрутила в руках.
— Мама, а бизнес-то будет?
— А бог его знает. — Тёща махнула рукой. — Гена каждый год что-нибудь придумывает. Я уже не слежу.
Галя усмехнулась.
— Ты бы предупреждала хоть. Позвонила бы.
— Позвоню в следующий раз.
— Договорились.
Виктор заглянул в дверь, увидел их рядом, молча прикрыл обратно.
В понедельник утром Гена грузил баулы. Тамара Николаевна стояла в коридоре, застёгивала пальто. Медленно, пуговица за пуговицей.
— Варенье забери, — сказала Галя. — Всё восемнадцать банок.
— Галочка...
— Мама. Забери.
Тёща взяла две банки, сунула в сумку.
— Остальное вам. Крыжовник Витя любит, я помню.
Галя открыла дверь.
Тамара Николаевна уже шагнула на площадку, обернулась.
— Галочка. Прости, если что.
— Уже, — сказала Галя.
Дверь закрылась.
На кухне стояла эмалированная кастрюля — на своём месте. Разделочная доска висела на крючке. На столе, на самом видном месте, Галя поставила склеенную чашку с трещиной через «П».
Виктор обнял её сзади, посмотрел на чашку.
— Выбросить?
— Нет, — сказала Галя. — Пусть стоит.