Мы рождаемся будто занавес только приоткрыт, и свет сцены столь яркий, что забываем посмотреть на часы кулис. Минуты шуршат занозами плёнки, кадры которых мы поспешно называем судьбой. Едва ли кто-то вчитывается в промежутки меж реплик, а именно там прячутся самые откровенные паузы, дозированная тишина, где сознание успевает шепнуть: «остановись». Но сцена вращается быстрее, чем сердце успевает отсчитать четыре четверти. И мы ухитряемся наполнять пустоту реквизитом, коллекционировать одинаковые коробки опыта, ставя их одна на другую, пока небосклон окончательно не превратится в склад. А позже, на закулисье, становится странно вспоминать, как отчаянно мы воевали за каждую безвестную безделицу. Тогда приходит нежная ясность: время — не сокровище, а кристально-чистая вода; она не любит быть заключённой в ржавый кувшин беспокойства. Поэтому мудрость не громогласна, она похожа на проходной ветер, который при встрече гладит лицо и напоминает: дыши. Если удалось выдохнуть благодарность, вдохн