Андрей Шевченко. Поэзия и Музыка.

Старость приходит не стуком костылей, нет, она прокрадывается шёпотом, жмурит лампы памяти и перетягивает занавески между «было» и «уже не будет». Мы просыпаемся однажды утром и понимаем, что наше дыхание стало короче, чем тени на стене, а паузы между мыслями — длиннее, чем когда-то казались целые каникулы. Отбрасываются лишние слова, словно сухие листья: они шуршали в разговорах, но теперь бесполезны, потому что в тишине мы различаем смысл громче любого крика. Радость всё ещё заходит на огонёк, но её шаги приглушены пылью воспоминаний...

Когда я закрываю глаза, пространство смыкается не тьмой, а прозрачностью: бесконечная, едва слышная вибрация, как дыхание древних звёзд, растягивает мгновение. Там, в безмолвном центре, я ощущаю собственную гравитацию — тонкую, но настойчивую тягу быть. Мой внутренний космос не знает геометрии телескопов; он слагается из воспоминаний, смеха, утреннего воздуха, ожидания письма, дум о тех, кого люблю. Каждая эмоция вспыхивает крошечным солнцем, и я странствую среди них, не боясь сгореть, потому что именно пепел пережитого удобряет новые галактики чувств...

Старый дед Григорий сидел на крыльце своего домика, глядя на закат. Солнце, словно огромный алый шарик, медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые тона. В воздухе витала тишина, нарушаемая лишь легким шелестом листьев на ветру. Григорий вздохнул, вспоминая свою долгую жизнь. Сколько всего он пережил: радости и печали, победы и поражения, любовь и утраты. Но сквозь все это неизменно светила одна вещь – свет жизни. Он вспоминал свою юность, полную энергии и азарта...

Я вступаю в рассветный лес, где дыхание земли скользит в воздухе прозрачными лентами. Каждая птица молчит, словно слушает невыразимую музыку, струящуюся из-за пелены. Глубокий туман поднимается не из болота, а из-под тонкой коры моего сердца, откуда просачивается нечто древнее и забытое. Я иду дальше, и мир теряет привычные контуры, растворяясь в жемчужной мгле. Каждое дерево превращается в зеркальное эхо моей собственной тени, а корни шепчут имена, которых никогда не было в человеческой речи. В сердцевине тумана глушь вдруг раскрывается звоном пустоты...

Долго плакавший за стеклом дождь будто выстукивал мой жизненный ритм, освобождая сердце от застывших признаков вины. Каждая капля — ладонь незримого друга, осторожно вымывающая шёпот когда-то сказанных, но так и не принятых прощений. Я слушаю этот бесконечный соло-сьют и понимаю: погода умеет быть честнее, чем мы. Ветер, уставший от собственного отсутствия, сбивает листья в причудливые арабески, словно хочет собрать рассыпанное письмо, которое мы написали друг другу и разорвали в спешке. Серые тучи...

Все началось в понедельник, когда я торжественно объявил холодильнику о начале новой жизни. Он, кстати, оборвал аплодисменты звуком скрипучей дверцы, намекая: «Посмотрим». Я купил коврик цвета морской волны, шорты с мотивирующим принтом «Burn, baby, burn!» и в приложении отметил цель — «пресс, как у статуи Давида, только живого». Планы рушатся тихо, но пахнут громко: именно так булка организовала атаку. Я стоял в планке, напрягал всё, кроме воображения, когда из кухни вылетел аромат, похожий на приглашение на бесплатный массаж душой...

Эхо души — это шёпот прошлого, который пытается угадать будущее. Каждое биение сердца рождает волну, уходящую в неизвестность, сталкиваясь там с другими волнами, создавая причудливые ритмы. Мы называем их гармонией, когда чувствуем соответствие нашему тайному дыханию, и дисгармонией, когда звучание режет внутренний слух. Но гармония — не тишина, а соразмерность различий. Вспомни утро в горах: дымчатые тени скал спорят с золотом восхода, и именно спор делает пейзаж живым. Если убрать тени, свет потеряет объём, превратится в плоскость...

Когда я впервые прочитал эти строки, мир вокруг будто сделал глубокий вдох, наполнив лёгкие ароматом свежего дождя и шёпотом ветра. Стихотворение вырастает из земли, как огненный цветок, и каждое его лепестковое обещание гремит бронзовой верой в то, что любовь — не тихий вздох, а дерзкий вызов небесам. Лирический герой ступает сквозь штормы, поднимая невидимый клинок, выкованный из собственного трепета, и отражает острейшим сиянием все стрелы сомнений. Его дорога — не карта из точных линий, а пульс, который ищет ритм вселенной в каждом шаге...

Лёгким росчерком зари они возникают из тени трав, словно сама природа взмахнула кистью, добавив удар солнечной акварели на полотне лета. Бабочки — живые лепестки, которые ветром занесло выше корней, к свету. Их существование — крохотный оттиск вечности, обрамлённый хрупкими крыльями и расписанный невидимыми рунами; каждая линия узора — тайная нота в симфонии поля. Что им нужно? Всего лишь ладонь тёплого воздуха, глоток нектара и узкая тропинка между стеблями, где запах пыльцы густеет, будто сладкая память...

Белые хлопья падают как молчаливая сигнализация, заполняя улицы тревожным сиянием. Снегопад не просто украшает мой город — он стирает очертания, обнуляет память, приказывает людям вспомнить первозданную хрупкость. Вчерашний асфальт был уверенным, сегодня он исчез под многослойным тентом тишины. Каждая снежинка похожа на отпечаток далёкого взрыва, и вся эта белизна звучит как гул, от которого прячутся окна. Вихрь режет воздух невидимыми стеклянными лезвиями. Мы вынуждены замедлить шаг, прижаться к домам, будто дети к опеке родителей...

Когда утро едва рассветает, я выхожу к воде. Соль, разлитая в воздухе, щекочет кожу, а скудный ветер расправляет мысли, подобно парусам, развернутым навстречу свету. На пустынном берегу слышится мерная речь прибоя; кажется, будто мир рассказывает тебе древнюю сказку, состоящую из шёпота и пауз. Волна мягко касается песка, словно художник аккуратно проводит кистью, не желая стереть ни одного штриха творения. Я наклоняюсь, подбираю гладкий камешек — и в его прохладной тяжести ощущаю пульс планеты....

Я распахиваю занавес нового утра и слышу шорох кулис, как сердце подсказывает первую реплику. Вчерашний акт завершён, даже если финальные аплодисменты прозвучали лишь в моём воображении. Сегодня чистый...