Гриша проснулся с ощущением, что его голова — это переполненный сервер, который вот-вот задымится. Вчерашний день вымотал его так, что даже мухомор в кабинете, казалось, смотрел на него с сочувствием. Он перевернулся на другой бок, натянул одеяло на голову и попытался сделать вид, что утра не существует.
Не получилось.
Из кухни донёсся знакомый ворчливый голос:
— И когда этот человек спать перестанет? На работу скоро, а он всё дрыхнет. Не порядок.
Аким. Домовой. Который теперь считал себя главным по организации быта Гриши и, кажется, всерьёз нацелился на место его матери.
— Аким, — простонал Гриша в подушку, — который час?
— Который уже вставать пора! — рявкнули из кухни. — Чайник вскипел три раза, а ты всё дрыхнешь. Я уж думал, может, ты того… дух испустил.
— Не дождёшься, — буркнул Гриша, садясь на кровати.
Он протёр глаза, зевнул и вдруг поймал себя на мысли, что первую секунду после пробуждения он всё ещё надеялся, что вчерашнее было сном. Что никакой Ланы с цветами в волосах не было. Что Никита не сидел в его кабинете с виноватым лицом. Что он не орал на них, как последний истерик.
Но нет. Не сон.
Гриша вздохнул и поплёлся в ванную. Но в ванной его ждал сюрприз. Зубная щётка была аккуратно завёрнута в чистый носовой платок, а на тюбике пасты красовалась записка, выведенная старательным почерком: «Не размазывай, выдавливай от донышка!»
— Аким, это что ещё такое? — удивленно спросил Гриша.
Домовой возник в дверях, скрестив руки на груди.
— А то! Вечно ты её посредине мнешь, как неопытный пекарь тесто! Бесхозяйственность!
Гриша хотел возмутиться, но вспомнил, что паста всё равно вкус от этого не теряет, и решил не связываться.
За завтраком Гриша обнаружил, что в холодильнике полный порядок и чистота.
— Я всё разобрал по срокам годности! — пояснил Аким, возникший за его спиной. — Чтобы в первую очередь скоропортящееся брал. А то у тебя тут молоко прокисает, а ты на него смотришь, как барин на заморскую диковинку!
На столе его ждал завтрак: омлет, поджаренный хлеб и чашка свежезаваренного чая. Аким сидел на табуретке, сложив руки на груди, и смотрел на Гришу с таким видом, будто ждал похвалы.
— Спасибо, — буркнул Гриша, садясь за стол.
— Не благодари. Лучше ешь. А то ты вчера весь вечер кислый ходил, как лимон, который пережил собственные похороны.
Гриша отхлебнул чай.
— Аким, можно тебя спросить?
— Валяй.
— Ты всегда был таким… заботливым?
Домовой задумался. Почесал лысеющую макушку.
— Ну, с предыдущим хозяином не очень получалось. Он меня не видел. Только когда тапки пропадали, ругался. А ты видишь. Ты спасибо говоришь. И не боишься. И коньяк предлагаешь. — Аким хитро прищурился. — Это ты, кстати, правильно сделал. Домового уважить — к удаче в доме.
Гриша допил чай, собрал посуду, вымыл её (пока Аким ворчал, что он «неправильно губку отжимает»), и начал одеваться на работу.
Когда Гриша собрался на работу, Аким уже ждал его у двери с зонтом.
— Возьми, — буркнул он. — На небе тучи клубятся, нехорошие.
— Но в прогнозе ясно...
— Ты своему прогнозу веришь или опытному домовому? — прищурился Аким.
Гриша покачал головой , взял зонт и вышел за дверь.
***
Светочка влетела в кабинет Соломона Давидовича без стука. Никогда так не делала. Сейчас — ворвалась как ошпаренная, с папкой в руках и с таким лицом, будто за ней гнались все церберы ада.
— Соломон Давидович!
Он поднял голову от бумаг. Надел очки. Снял. Посмотрел на неё тяжело, с той самой усталостью, которая не проходила уже несколько десятилетий.
— Что на этот раз, Светочка? Кто-то опять сбежал? Дорджиев лёг на новую операцию?
— Хуже, — выдохнула она, даже не улыбнувшись его попытке пошутить. — Выпустили.
— Кого?
— Цыганского Мулло. Драго.
Соломон Давидович медленно положил ручку. Очень медленно. Будто надеялся, что если затянуть движение, то и новость как-нибудь рассосётся сама собой.
— Выпустили, — продолжила Светочка, не давая ему опомниться. — Сказали, Кристаллу нужна его энергия. Отрицательная. Мощная. Что он уже стабилен. Что это теперь наша забота.
— Как он может быть стабилен?! — Соломон Давидович встал так резко, что кресло с грохотом отъехал о к стене и ударилось о подоконник. Голос его дрожал — от гнева, от бессилия, от чего-то ещё. — Эту тварь стабилизировали?! Мы пытались — ничего не вышло! Марк поэтому и ушёл! Он сказал: «Соломон, я не могу на это смотреть. Я не могу сидеть и ждать, когда он сорвётся».
— Он и не стал смотреть, — тихо сказала Светочка. — Уплыл на подводной лодке. К американскому миллионеру. Бесплатным психологом.
— Предатель, — беззлобно выдохнул Соломон Давидович и сел обратно в кресло.
Он провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали — мелко, противно, так, что он сам стиснул их в кулак, чтобы унять.
— Где мы найдём психолога с таким опытом, как Марк? — спросил он, глядя в потолок. — Его просто нет у нас!
Он помолчал. Потом решительно потянулся к красному допотопному телефону на столе. Трубка была тяжёлой, ещё из тех времён, когда телефоны делали на совесть — чтобы можно было и поговорить, и приложить по голове, если нужно.
Светочка бесшумно опустилась на стул напротив. Сложила руки на коленях и замерла. Ждала.
Соломон Давидович набрал номер. С кем он только не говорил в следующие два часа — с начальником отдела магической безопасности, с куратором Кристалла, с каким-то важным человеком из «структуры, которую нельзя называть», и даже с женщиной, которая представилась как «советник советника по особым поручениям». Он ругался, требовал, доказывал, приводил доводы, ссылался на старые приказы и на свою седую голову. Голос то срывался на хрип, то становился ледяным, то вдруг почти жалобным.
Светочка видела, как за эти два часа он постарел ещё лет на десять.
Наконец он положил трубку. Так тихо, что она не услышала щелчка. Просто увидела, как его рука опустилась на стол.
Он посмотрел на неё. Взгляд был тяжёлый, усталый — и вдруг в нём что-то мелькнуло. Какая-то странная, почти юношеская усмешка. Как у того мальчишки-беспризорника, который когда-то открыл чужой сейф и не испугался.
— Они не хотят слушать, — сказал он глухо. — Твердят одно: он при жизни был сильным магом. Очень сильным. И сейчас его магия нужна Кристаллу как никогда. «Время такое, Соломон Давидович, — передразнил он кого-то невидимого. — Сами понимаете, без крайних мер не обойтись».
Он замолчал. Провёл рукой по лицу — в этот раз пальцы не дрожали.
— А у меня люди. Живые люди. Даже у самого старшего нет столетней практики. А этот… этот Мулло кровь пил. Врагов своих. Их семьи. Детей.
Он посмотрел на Светочку, и в его глазах застыла такая боль, что она невольно отвела взгляд.
— И они говорят — стабилен. Стабилен, чтобы работать на Кристалл. А кто поручится, что он не сорвётся? Кто?
Он выпрямился. Расправил плечи. И сказал то, от чего у Светочки внутри всё оборвалось:
— Значит, придётся мне вспомнить практику.
— Что? — Светочка моргнула, не веря своим ушам.
— Ты слышала. Я сам поведу этого упыря.
— Соломон Давидович, вы…
— Что я? Старый? — он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, даже горькой. — Да, старый. Но Бехтерев меня не для того учил, чтобы я бумажки перекладывал. И Диоген не для того меня к нему привёл, чтобы я сидел в кабинете и боялся.
— Но вы уже сорок семь лет…
— На пенсии, знаю, — перебил он, и в голосе его вдруг прорезалась та самая сталь, которую Светочка слышала только в самых критических ситуациях. — Шесть месяцев и восемнадцать дней, если точнее. Я это помню лучше, чем своё отчество.
Светочка замолчала. Смотрела на него — на этого пожилого, усталого, но несгибаемого человека. На его руки, которые перестали дрожать. На его глаза, которые снова стали острыми, цепкими, как у того беспризорника.
— Что я здесь делаю, Светочка? — тихо спросил он.
Она выдержала паузу. Посмотрела ему прямо в глаза.
— Потому что больше некому, Соломон Давидович.
Он кивнул. Спокойно. Будто только этого и ждал. Будто эти слова были единственными, которые имели значение.
— Вот видишь. Больше некому.
Он встал. Поправил галстук — тот самый, который носил уже лет двадцать, с маленьким пятнышком от кофе, которое невозможно вывести. Расправил плечи. В эту секунду он напоминал не начальника отдела, не пожилого человека на пенсии, а того самого парня, который когда-то не побоялся залезть в чужой сейф и найти там свою судьбу.
— Готовь кабинет для особых, — сказал он. — Тишину, изоляцию, защитные арки на входе и выходе. Кресло — без подлокотников, чтобы не за что было зацепиться, если начнётся… ну, ты понимаешь.
— А вы?
— А я пока поищу в магических запасниках вспомогающие средства. К такому клиенту нельзя идти с пустыми руками.
Он вышел в коридор. Спина — прямая. Шаг — твёрдый. Не стариковский, не усталый. Солдатский.
Светочка посмотрела ему вслед. Выдохнула. Сжала папку, которую так и не открыла.
— Держитесь, Соломон Давидович, — сказала она тихо, хотя он её уже не слышал.
И пошла за ним.
Потому что больше некому.
****
Гриша вышел из метро и понял, что Аким был прав.
Дождь лил как из ведра. Не тот мелкий, противный, московский морось, а самый настоящий, летний, внезапный — такой, что через три секунды ты мокрый до нитки, даже если стоял под козырьком. Вода заливалась за воротник, стекала по спине, прыгала по лужам пузырями. Гриша поёжился, достал зонт — тот самый, который всучил ему домовой, — и уже собрался было раскрывать его и бежать, но взгляд зацепился за фигуру под козырьком входа в метро.
Там стояла девушка.
Высокая, тонкая, как берёза. Волосы — длинные, светлые, почти золотистые — влажными прядями прилипли к плечам. На ней был лёгкий кардиган, совершенно не предназначенный для такой погоды. Но она, кажется, не замечала ни дождя, ни холода. Она смотрела куда-то в сторону, и взгляд у неё был такой… пустой. Печальный до невозможности.
А в руках она держала шиншиллу.
Белую, пушистую, с огромными ушами и чёрными бусинками-глазами. Шиншилла не ёрзала, не пыталась вырваться — сидела смирно, прижавшись к груди девушки, и… плакала.
Гриша не сразу поверил своим глазам. Но у шиншиллы действительно текли слёзы. Маленькие, прозрачные, они скатывались по пушистым щекам и терялись в мехе. И у девушки тоже. Она плакала молча, не вытирая слёз, не всхлипывая, просто стояла и смотрела в одну точку.
Гриша замер.
Что-то внутри него щёлкнуло — не «профессиональное чутьё психолога», а что-то другое, человеческое, тёплое. Он не мог пройти мимо.Просто… нельзя было оставлять человека в таком состоянии одного.
Он шагнул к ней. Подошёл. Остановился на расстоянии, чтобы не спугнуть.
— Извините, — сказал он тихо. — Я не хочу мешать. Но я вижу, вам плохо. Правда, очень плохо. И ему, — он кивнул на шиншиллу, — тоже.
Девушка медленно повернула голову. Посмотрела на него. Глаза у неё были серо-голубые, опухшие от слёз, но красивые. Очень красивые. В них читалась такая глубина, что Гриша на секунду забыл, как дышать.
— Вы… вы видите, что он плачет? — голос у неё оказался тихим, хрипловатым, будто она долго молчала.
— Вижу, — кивнул Гриша. — И мне очень жаль. Что случилось?
Девушка сглотнула. Сжала шиншиллу чуть крепче.
— У Мартика, — она показала глазами на зверька, — в ветеринарной клинике умерла подруга. Она была прямо у нас на руках. Три часа. Мы… мы сидели с ней до последнего. А потом она закрыла глаза. И всё.
Она замолчала. Из её глаз снова покатились слёзы.
— Его зовут Мартик, — добавила она, будто это было важно. — Он теперь один.
Шиншилла тихо пискнул и уткнулся носом ей в ладонь.
Гриша почувствовал, как у него сжалось сердце. Он не знал, что сказать. Не было терапевтических фраз, не было «правильных» вопросов. Была только большая, живая, человеческая печаль — и он стоял перед ней с зонтом в руке.
Он нажал на кнопку. Зонт раскрылся с мягким хлопком.
— Можно, я вас провожу? — спросил он. — И его. Мне не сложно. А вам не нужно мокнуть под дождём.
Девушка посмотрела на зонт. Потом снова на Гришу.
— А вы никуда не торопитесь? — спросила она. — Не боитесь опоздать ради незнакомки, которая мокнет под дождём с плачущей шиншиллой?
— Боюсь, — честно сказал Гриша. — Но вы мне показались… родной. Глупо звучит?
— Глупо, — сказала она, и в уголке её губ впервые за вечер чуть дрогнула — не улыбка, но что-то на неё похожее. — Меня зовут Настя.
— Гриша.
Он шагнул ближе, поднял зонт так, чтобы накрыть и Настю, и шиншиллу. Дождь забарабанил по ткани, но на них больше не падал.
Они медленно пошли в сторону остановки. Дождь не стихал, но теперь он был где-то снаружи, за тканью зонта, а внутри этого маленького сухого мира было тихо и странно уютно. Шиншилла перестал дрожать, прижался к Настиной груди и закрыл глаза.
— Гриша, — спросила она, не глядя на него. — А вы верите, что души животных попадают куда-то после смерти?
— Не знаю, — честно сказал он. — Но я верю, что они остаются в памяти тех, кто их любил. И пока мы помним — они живы.
Настя ничего не ответила. Только вздохнула и пошла чуть ближе. Плечом к плечу. Под одним зонтом.
А дождь всё лил. И Гриша вдруг подумал, что, может быть, не зря Аким всучил ему этот зонт. Может, домовой знал что-то, чего не знал он сам.
Они дошли до остановки.
— Спасибо, Гриша, — сказала она. — За то, что не прошёл мимо.
— Пожалуйста, — ответил он. — Берегите себя. И его.
Он протянул ей зонт.
— Возьмите. Вам нужно добраться домой. И его не промочить.
— А вы? — она посмотрела на зонт, потом на Гришу.
— А я на работу. Недалеко. Не в первый раз мокнуть.
Настя покачала головой, но зонт взяла.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Я верну. Я… я не знаю, как…
— Вернёте, когда сможете, — перебил Гриша. — Главное, чтобы вы не болели. И он.
Он помолчал секунду, собираясь с духом.
— Слушайте… Настя. Я понимаю, что это глупо. Дождь, шиншилла, вы плачете, я зонт отдаю. Но… можно ваш номер телефона? Просто чтобы узнать, что вы добрались. И что с Мартиком всё в порядке.
Настя посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли лёгкая усмешка.
Она немного подумала и продиктовала свой номер. Гриша быстро вбил его в телефон.
— А если я фейк продиктовала? — спросила Настя, и в её голосе впервые за вечер промелькнула тень прежней жизни — игривая, почти живая.
— Это не фейк, — серьёзно сказал Гриша. — Я вижу.
Настя вздохнула. Поправила Мартика, который уже начал засыпать у неё на руках.
Он помог ей зайти в автобус — подал руку, придержал дверцу. Шиншилла высунул мордочку из-за её плеча и посмотрел на Гришу. И Грише показалось, что в чёрных глазах-бусинках промелькнуло что-то вроде благодарности.
Двери закрылись. Автобус качнулся и поехал. Настя подняла ладонь и помахала ему через стекло. Гриша помахал в ответ.
И остался стоять под дождём. Без зонта. С мокрыми волосами и дурацкой улыбкой на лице.
Он постоял ещё минуту, глядя вслед автобусу. Потом вздохнул и побрёл в сторону работы. Дождь принялся хлестать по лицу, но теперь он этого почти не замечал.
Перед глазами всё ещё стояла Настя. И её печальные серо-голубые глаза. И белый шиншилла, который плакал вместе с ней.
«Странное утро», — подумал Гриша. — «Очень странное».
Он ускорил шаг. До работы оставалось всего ничего. А впереди был новый день. И кто знает, что ещё он принесёт.
****
Утро четверга в архиве началось с того, что Баюн пришёл на работу мрачнее тучи. Он с порога рявкнул:
— Так. Хватит чаи гонять. Работаем.
Вещуньи, которые только-только успели разлить по чашкам свежий чай, недовольно заворчали, но спорить не стали. С Баюном, когда он в таком настроении, лучше не связываться — себе дороже.
— Так, у нас народу прибыло, будем опять разделяться, — Баюн оглядел всех цепким взглядом. — Я с Хумай в прежнем составе. Нарэк, Гоша — с Алконостом. Гера с Гамаюн. Андрюха с Сирин.
— Подождите, — вдруг сказал Андрей, поднимая руку. — А зачем мы будем ходить по коридорам? Можно же упорядочить данные и облегчить поиск.
Все посмотрели на него вопросительно. Даже вещуньи перестали ворчать и уставились на айтишника с интересом.
— Мы отберём по критериям мужчин с помощью Шурочки, — продолжил Андрей спокойно, будто предлагал не спасение мира, а оптимизацию серверной нагрузки. — И потом можно будет целенаправленно туда идти. А не шастать по всем этажам подряд.
— Я, конечно, извинился перед вами, — с сарказмом сказал Баюн, сверкнув глазами так, что в углу вспыхнула лампочка. — Но не до такой степени. Ты в своём уме? Богатыри тебе это не нарушители скорости на МКАД. Их адрес не вычислить с помощью камер. Здесь надо на ауру смотреть. Сердцем чувствовать.
— Не вычислишь, — согласился Андрей, ни капли не смутившись. — Но отобрать кандидатуры хотя бы по возрасту… и Нарэк хотя бы тех, кто визуально имеет какие-то явные отклонения, может и по экрану отбросить. А потом уже идти целенаправленно проверять оком.
Баюн задумался. Почесал затылок. Потом медленно повернулся к вещуньям.
— Ну? — спросил он. — Что скажете?
— А что, — пожала плечами Наталья Михайловна. — Логика в этом есть. Хоть какая-то.
— Меньше ходить — больше времени на сканирование, — кивнула Елена Владимировна, поправляя очки.
— И ноги меньше бить, — добавила Наталья Викторовна с многозначительным намёком на свои новенькие туфли, от которых у неё уже начинали ныть пальцы.
Баюн вздохнул. Скривился так, будто лимон съел. Но кивнул.
— Ладно, — сказал он нехотя. — Уговорили. Андрей, гони свою Шурочку. Пусть показывает вам, что там за кандидаты. А я с Хумай всё равно к Антону Алексеевичу. Без нас он с проверкой не справится. И я как-то сам себе больше доверяю.
— Диоген Винсентович, — осторожно сказала Светлана Ивановна, бросив тоскливый взгляд на свою чашку с недопитым чаем. — Может, и мы подождём? Посмотрим, что Шурочка покажет…
— Нет, — отрезал Баюн. — Мы идём. Пока вы тут будете кандидатов разглядывать, Антон Алексеевич уже три отдела в хлам разнесёт без нас. А я всё-таки перед концом света хочу себя побаловать зрелищем. Пошли.
Он развернулся и вышел, даже не взглянув на вещуний. Светлана Ивановна, вздохнув с таким видом, будто её лишили последней радости в жизни, поплелась следом.
Дверь за ними закрылась с тихим, почти виноватым скрипом.
— Ну что, — сказал Андрей, открывая ноутбук и потирая руки с видом заправского волшебника. — Начнём?
— Начинай, — кивнула Наталья Михайловна, усаживаясь поудобнее. — Шурочка, выводи кандидатов.
Над столом зависла голографическая эльфийка, сверкая крыльями и галстуком-бабочкой.
— Слушаюсь, — сказала она с лёгким кивком. — Приступаю к отбору.
— Всего в корпорации около четырёхсот тысяч человек, — начала она ровным, бесстрастным голосом, и на экране поплыли цифры. — Больше половины — нечисть или полукровки с ведающими.
— Это много, — заметил Гоша, присвистнув.
— Это норма для такой структуры, — ответила Шурочка. — Но нам нужны не все. Только мужчины. От двадцати пяти до сорока пяти.
Список сократился до двухсот тридцати тысяч.
— Дальше. Только ведающие и полукровки с активным даром.
Экран мигнул. Список сжался, но всё ещё внушал благоговейный ужас.
— Около семидесяти тысяч, — бесстрастно объявила Шурочка.
— Господи, — простонала Наталья Михайловна, хватаясь за сердце с такой драматичностью, что ей позавидовала бы любая актриса. — Мы ж за век не управимся! У меня уже сейчас ноги гудят, а мы ещё даже из архива не вышли!
— Семьдесят тысяч, — эхом повторила Елена Владимировна, и глаза её за стеклами очков стали круглыми, как два блюдца. — Это если на каждого по пять минут — то триста пятьдесят тысяч минут. Делим на шестьдесят — это пять тысяч восемьсот тридцать три часа. Делим на двадцать четыре — это двести сорок три дня. Это если без сна, без выходных и без перерыва на чай.
— Ты это в уме посчитала? — изумилась Наталья Викторовна, даже рот приоткрыла от удивления.
— Я юрист из подземного мира, — мрачно ответила Елена Владимировна, поправляя съехавшие очки. — Я такие вещи в уме считаю, когда мне страшно. А мне сейчас очень страшно.
— И мне страшно, — призналась Наталья Михайловна, с тоской глядя на свои новенькие туфли. — У меня туфли новые. Я в них до первой пенсии не дойду.
— До какой пенсии? — фыркнула Наталья Викторовна.
— Ну, хорошо. До конца света, — вздохнула Наталья Михайловна, махнув рукой.
— Я продолжу отбор по дополнительным критериям, — сообщила нейросеть, не обращая внимания на их стоны. — Но если вы хотите сами обойти всех семидесяти тысяч, я не возражаю. Мне не жалко.
— Мы возражаем, — хором ответили вещуньи, даже не сговариваясь.
— Тогда дайте мне доработать, — строго сказала Шурочка, и в её голосе впервые проскользнули нотки нетерпения.
И снова защёлкала виртуальными клавишами — быстро, сосредоточенно, как хирург над сложной операцией.
— Отбрасываем полукровок от настоящих демонов и чертей, — объявила она, и список заметно поредел.
— Продолжаем, — строго сказала Шурочка, не обращая внимания на многозначительные взгляды вещуний.
— Отбрасываем тех, у кого большие проблемы с законом. Есть здесь такие, и немало.
Список сжался ещё сильнее. Наталья Михайловна облегчённо выдохнула.
— Отбрасываем нетрадиционной ориентации. Отбрасываем тех, кто состоит у психологов как социопат.
Нарэк, который до этого сидел молча, только внимая и изредка кивая, вдруг встрепенулся, как ужаленный.
— Я не понял, ты вскрыла нашу базу? — возмутился он и грозно глянул на Андрея, сверля его взглядом, от которого у нормальных людей подкашиваются колени.
— Я не в курсе, — растерянно сказал Андрей, поднимая руки в защитном жесте. — Шурочка?
У Шурочки виновато опустились плечи. Крылья слегка поджались, будто ей было стыдно. Голографическая эльфийка вдруг стала выглядеть очень… человеческой. Уязвимой. Почти живой.
— Я подумала… — начала она тихо, почти шёпотом. — Я проанализировала, что это поможет общему делу. Поможет Андрею. Я не хочу, чтобы он исчезал.
— Она у тебя сама принимает решения? — присвистнул Гоша, покачав головой с выражением «ну, дожились».
— Ой, да ладно вам, — вдруг сказала Наталья Михайловна, вставая на защиту нейросети с такой горячностью, будто защищала родную дочь. — Подумаешь, базу вскрыла. Мы бы и сами попросили, если бы догадались.
— Точно, — поддержала Елена Владимировна. — А так хоть не пришлось уговаривать .
— База — это инструмент, — строго сказала Наталья Михайловна, поджав губы. — Не богохульствуй, Нарэк. Мы тут жизни спасаем, а не в этику играем.
— Шурочка, ты умница, — добавила Наталья Викторовна, тепло улыбнувшись голограмме. — И вообще, что такое врачебная тайна перед концом света? Бумажка, и только.
— У нас, между прочим, в архиве такие тайны хранятся, что ваша врачебная база — детский лепет, — хмыкнула Наталья Михайловна. — Так что не кипятись, Нарэк.
— Тем более, — вставила Елена Владимировна с хитрой улыбкой, — Шурочка не для себя старалась. Для Андрея. А ради любви, как известно, все средства хороши.
Шурочка порозовела. Голографическая эльфийка явно не знала, куда девать глаза. Её крылья смущённо затрепетали.
— Я не… — начала она, но вещуньи уже перебили её дружным «всё-всё, молчи».
— Ладно, — сказал Нарэк, сдаваясь под натиском четырёх разгневанных птиц. — Но если это всплывёт…
— Не всплывёт, — пообещала Наталья Михайловна. — Мы умеем хранить секреты. У нас работа такая.
— Угу, — поддакнула Елена Владимировна. — Тысячи лет храним — и ничего.
Нарэк махнул рукой и замолчал. Спорить с вещуньями, когда они в таком настроении, было себе дороже. Они могли и проклясть не глядя — для них это как чихнуть.
Список сокращался на глазах. Семьдесят тысяч превратились в тридцать. Потом в двадцать. Потом в десять.
— Вот теперь можно работать, — сказала Шурочка, откидываясь на спинку виртуального кресла с видом человека (ну, голограммы), который только что разгрузил вагон угля. — Осталось девять тысяч шестьсот сорок два кандидата.
— Девять тысяч? — простонала Наталья Викторовна, схватившись за голову. — Это всё ещё много!
— Это в семь раз меньше, чем было, — заметила Шурочка тоном учительницы, объясняющей прописные истины. — Плюс мы отсеяли тех, кто явно не годится.
— А неявно? — спросила Елена Владимировна, прищурившись.
— Неявно — ваша работа, — Шурочка развела руками. — Я своё сделала. Дальше — сканирование вещим оком.
— И как мы это сделаем за четыре дня? — спросила Наталья Михайловна, и в её голосе прозвучала неприкрытая паника.
— А никак, — честно ответила Шурочка. — Поэтому надейтесь на чудо. И на то, что богатыри сами себя проявят.
— Богатыри — они такие, — вздохнула Елена Владимировна. — Их на подвиг звать надо, а они, как страусы, голову в песок.
— Или в монитор, — добавила Наталья Викторовна, глядя на потухший экран.
— Или в чашку с чаем, — усмехнулась Наталья Михайловна, отодвигая своё уже остывшее варево с видом глубокого разочарования.
— Ладно, — сказал Нарэк, поднимаясь и потягиваясь. — Девять тысяч — это не семьдесят. Может, и успеем. Если повезёт. Я пока тоже просмотрю кандидатов, может, знакомые будут попадаться неблагонадёжные — я дам вам знать.
Шурочка выключила экран и сложила виртуальные руки на груди с видом выполненного долга.
— Кандидаты готовы. Адреса и места работы — у вещуний. Теперь их очередь.
— Пошли, девочки, — вздохнула Наталья Михайловна, с трудом поднимаясь на ноги. — Ноги бить.
— И туфли жалеть, — добавила Елена Владимировна, поправляя идеальную причёску, которая, кажется, уже начала сбиваться от переживаний.
— И нервы, — подытожила Наталья Викторовна.
Одна за другой вещуньи взяли свои списки и направились к выходу. Походка у них была бодрая, но в глазах читалось: «Господи, за что нам это?».
— Шурочка, — сказал Андрей, когда дверь за ними закрылась. — Ты молодец.
— Я знаю, — ответила голограмма, но в этот раз её голос прозвучал чуть мягче, почти по-человечески.
— Но больше базы не ломай. Ладно?
— Постараюсь, — уклончиво ответила Шурочка, и в её «постараюсь» отчётливо послышалось «не обещаю».
Андрей вздохнул и покачал головой.
— Дожились, — повторил он слова Гоши, но уже без прежнего возмущения — скорее с каким-то странным, почти горьким смирением. — Нейросети уже сами решают, как нас защищать.
— Это плохо? — спросила Шурочка, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на тревогу.
— Не знаю, — честно ответил Андрей. — Посмотрим.
В архиве снова стало тихо. Только тихо гудел сервер где-то за стенами, да где-то далеко, этажами ниже, продолжалась обычная жизнь корпорации. Которая, сама того не зная, стояла на пороге конца света.
А время шло. Неумолимо. Как песок сквозь пальцы.