Мать Вити умерла, когда тот был совсем крохой. Вот так — родился человек в деревне Теплый Стан, в доме с покосившимся крыльцом и старым колодцем во дворе, а через пять лет уже сирота.
Отца он не помнил вовсе, тот словно растворился, оставив после себя только фамилию в документах и смутные рассказы бабушки.
Бабушка, Матрена Степановна, женщина строгая, хотела забрать внука под опеку. Но пришли из органов, посмотрели на ее семьдесят лет, на дощатый пол в избе, на отсутствие канализации и покачали головами. Возраст, сказали, не тот. Денег нет, сказали. Вот так и определили пацана в детский дом районного центра — такой двухэтажный кирпичный короб с облупившейся краской на батареях.
В детском доме Витька Калинин пробыл до самого выпуска. Бабушка приезжала редко — ноги болели, да и транспорт ходил раз в неделю. А если приезжала, то привозила вареные яйца, домашние пирожки в газетном свертке и слезы, которые старательно прятала в клетчатый платок. Видеться с ней разрешали, но забрать нет. Вот такая вышла несправедливость.
Витька рос угловатым мальчишкой, который быстро понял простую истину: никому ты не нужен, кроме себя самого. Эта истина въелась в него крепче любой учебы.
— Витька, иди доску подпили, — говорил воспитатель дядя Боря, мужик с помятым лицом и солеными шутками.
— А что мне за это будет? — щурился Витька.
— Опыт тебе за это будет, дурачок. Навык.
— Нафиг мне навык, если он не кормит.
Примерно с таким отношением к миру Витя и вышел в большую жизнь. Выучился на электрика — не потому, что тянуло к наукам, а потому что в ПТУ давали общежитие и стипендию, а эта специальность всегда позволяла не зависеть от «работы на дядю». Можно прийти, перекинуть проводку, впаять вилку, протянуть кабель — и получить на руки живые деньги.
Где-то в районе двадцати пяти лет он познакомился с женщиной. Звали ее Ниной. Нина была старше на пару лет, с трехлетним ребенком на руках — дочкой Аленкой. Муж ушел, а Нина осталась одна в двух комнатах коммуналки на улице Ленина, дом пять. Коммуналка была страшной — шесть комнат на одном этаже, одна туалетная комната, одна кухня. В коридоре вечно темно и воняет. Соседи — алкаш дядя Петя, который каждую неделю устраивал концерты, семья цыган с ором до утра и старая учительница, которая ненавидела всех и вся.
Витьку эта обстановка не смутила. Он сам вырос в таких запахах и звуках.
— Чего ты в нем нашла? — спрашивали Нину ее малочисленные подруги.
— А кого мне находить? — усмехалась Нина. — Другой бы на мои две комнаты глаз положил, а ему плевать. Он не жадный. И руки из правильного места растут.
Руки у Виктора действительно росли оттуда, куда нужно. Проводку перекинуть, розетку починить, светильник повесить — все мог. Но звезд с неба не хватал и не стремился. Алкоголь в их отношениях появился почти сразу — сначала по праздникам, потом по пятницам, потом когда захочется. Выпивали вместе, Нина тоже была не промах. Водка в пластиковой бутылке, разбавленный портвейн, пиво — все шло в ход.
Поженились они как-то буднично, без белого платья и колец, просто сходили в загс, потому что у Нины начал расти живот. Витька особо не сопротивлялся. А почему бы и нет? Пропишет, комната будет своя, не в общаге же мыкаться.
Родился пацан. Назвали Егором. Крупный, крикливый, с выпуклым лбом. Коммуналка заполнилась детскими воплями, которых и так хватало — у цыган в соседней комнате детей было, как собак нерезаных.
Аленке тогда стукнуло семь лет. Девочка смотрела на нового брата с любопытством и легкой ревностью. Ей мама и раньше внимания уделяла мало, а теперь и вовсе — новый муж, новый ребенок...
Дальше все покатилось по накатанной, только не в гору, а под откос. Отношения трещали по швам. Витя стал задерживаться на «объектах», которых часто не было, Нина звонить подругам и жаловаться, что он опять пропал. Когда пили вместе, ругались так, что стены тряслись. Когда не пили молчали, как рыбы, и терпеть друг друга не могли.
— Ты принес деньги? — спрашивала Нина, когда он возвращался.
— Принес, — бросал он на стол смятые купюры. — Половину.
— А где остальное?
— А остальное, Нина, я тебе в глотку запихну, если будешь дальше выделываться.
— Ах ты козел!
— Сама такая. Кого опять приводила, когда меня не было?
И так каждый день. Или не каждый, когда деньги заканчивались, становилось тише, потому что ни на водку, ни на скандал сил не оставалось.
Егор подрастал и видел все это. И как мать приводит с улицы незнакомых мужиков, потому что «ей скучно», и как отец исчезает на недели, а потом появляется с мутными глазами и запахом перегара. В шесть лет он уже умел сам разогревать суп и молча выходить из кухни, когда взрослые начинали орать.
Когда Егору пошел седьмой год, Нина не выдержала. Собрала вещи и ушла в квартиру в другом конце города. Квартиру она недавно унаследовала от бездетной тетки. Двухкомнатную, со своим унитазом, своей плитой и своим входом. Рай для человека, который десять лет прожил в коммуналке.
А Витька остался. И остался с комнатой. Потому что когда-то Нина, будучи в состоянии то ли любви, то ли помутнения рассудка, прописала его в эту самую комнату. После развода он имел полное право на эти квадратные метры — другого жилья у него не было, официальной работы тоже. Суд, конечно, мог решить иначе, но Нина даже не стала связываться. Ей было лень. Собирать справки? Ходить по заседаниям? Писать заявления? Да ну его. Она и с переездом-то намучилась, а тут еще и с бывшим судиться. Плюнула и поставила крест.
— Мам, а документы? — пыталась вмешаться Аленка, которой уже исполнилось тринадцать и которая в свои годы была куда взрослее родительницы. — Он же там живет, он коммуналку не платит, он…
— Ален, отстань, — отмахивалась Нина, закуривая на кухне. — Не до него сейчас. У нас теперь своя квартира, радоваться надо.
— А ему просто так комната досталась? Ну мама!
— Ничего я не думаю. Устала я думать. Пусть живет, подавится.
И жил. Виктор Калинин, электрик не от мира сего, человек без постоянной работы, но с уверенностью, что мир ему должен, занимал одну из шести комнат в коммуналке на улице Ленина. Платить за нее не платил, долги копились, а приставы не могли ничего взять с человека без официальных доходов. Алименты, он, естественно, тоже не платил.
Нина не подавала на лишение родительских прав. Почему? Да так же, как и со всем в своей жизни — лень. Бегать по судам, доказывать, собирать бумажки… Нет, это не для нее. Она лучше посидит дома, посмотрит телевизор, откроет еще одну бутылочку пива и пожалуется подруге, что все мужики козлы, а жизнь несправедлива.
— Мама, ты могла бы подать на алименты! — Аленка, которая уже закончила школу, пыталась хоть как-то вразумить мать. — Ты понимаешь, что это деньги? Егору на учебу, на одежду, на жизнь?
— Ален, отцепись, Христа ради, — Нина залпом допивала пиво и отставляла бокал. — Не твое дело. Егор уже большой, сам разберется. Я ему помогу, когда смогу.
— Ты никогда не сможешь, мама! Потому что ты просто……
— Все, я сказала. Взрослая стала? Поучать меня вздумала.
И Егор рос. К пятнадцати годам он превратился в угловатого парня с тяжелым взглядом и привычкой все делать молча. Учился без особого энтузиазма, но программу не запускал, хватало ума не скатиться в тройки. В шестнадцать пошел грузчиком в магазин. В восемнадцать жестко разругался с матерью. Из-за чего именно не понятно. Может, из-за денег, может, из-за очередного «друга» Нины, который остался ночевать. Может, просто накопилось. Егор собрал рюкзак, взял сбережения и ушел в ту самую коммуналку на улице Ленина, в комнату, которая пустовала по соседству с отцовской.
Тетка, что жила там раньше, старая учительница, умерла год назад. Комната стояла заколоченной, хозяева не объявлялись, и Егор просто… занял ее. Кто его прогонит? Сосед-алкаш дядя Петя к тому времени уже тоже откинулся в мир иной, цыгане съехали в частный дом. Остались только Витя и еще пара тихих пенсионеров, которые не лезли не в свои дела.
— Ты че, серьезно? — спросил Витька, когда сын занес в комнату рюкзак. — К матери своей обратно не пойдешь?
— Не пойду, — коротко ответил Егор.
— Ну и правильно. Она дура баба, твоя мать. Пусть спасибо скажет, что я ее терпел столько лет.
Егор ничего не сказал. Только посмотрел на отца. Пусть думает, что хочет. Пусть считает, что сын пошел по его стопам.
На деле все оказалось с точностью до наоборот.
Потому что Егор работал. Сначала в магазине, потом в такси на арендованной машине, потом на стройке. Шесть дней в неделю, по десять-двенадцать часов. И у него появились деньги. Первое время он покупал еду только себе, стоял у плиты в общей кухне, варил гречку, жарил курицу, тер сыр. Витька крутился рядом, как голодная дворняга, заглядывал в кастрюли.
— Сын, дай поесть.
— У тебя свои продукты есть.
— Нет у меня ничего, сам знаешь.
— А я знаю? Ты на шабашку ходил, где деньги?
— Так я ж пропил уже, — Витька разводил руками с такой наглой прямотой, что трудно было злиться. — Что было, то спустил. Вот теперь макароны жру третий день.
— А мне какое дело?
— Ты мой сын.
— А ты мой отец. И должен был мне полмиллиона алиментов за жизнь, между прочим. Я не считал, но примерно так.
— Ах ты ж…
— Чего «ах ты ж»? Спорить будешь? Ну давай.
Витька спорить не стал. Он вообще не любил, когда ему предъявляли реальные факты. Факты были против него, как бетонная стена. Но он нашел другой подход. Стал угощать Егора чаем, спрашивать, как дела на работе. Иногда убирался в его комнате, не потому что просили, а потому что делать было нечего и хотелось казаться полезным.
— Ладно, — сказал Егор через месяц. — Я буду покупать продукты на двоих. Но ты, отец, запомни: деньги на водку не даю. Понял?
— Понял-понял, — закивал Витька, и глаза его при этом заблестели маслом. — Ты молодец, сын. Не бросаешь папку.
Голодать Виктор перестал, а коммунальные долги, которые копились годами, начали потихоньку таять. Егор оплачивал их из своего кармана. И жили они так три года. Сын работал, отец иногда ходил на шабашки, когда сильно припирало, но чаще сидел дома, чинил сломанные розетки за бутылку и ждал следующего заработка Егора.
— Егор, ты дурак, — говорила Аленка, когда заезжала проведать брата. — Ты отца на себе тащишь, а он тебе копейки не дал. Ты в курсе?
— В курсе, — хмуро отвечал Егор. — И что мне делать? Выгнать его? Куда он пойдет? На улице сдохнет.
— А тебе какое дело? Какой он отец?
— Сложно все, Лен. Не хочу я быть как он. Поняла? Я, это не он!
Аленка только вздыхала. В чем-то брат был прав, а в чем-то невозможно наивен. Но переубедить его было нельзя.
Потом у Егора появилась девушка. Марина, тихая и спокойная. Работала в детском саду воспитателем. Егор приходил к ней вечерами, и Марина не задавала лишних вопросов про отца, про коммуналку, про долги. Она была из другой жизни — где по утрам пьют кофе с молоком, летом ездят на море, а в выходные выбираются в кино.
— Твой папа… он странный, — осторожно сказала Марина однажды.
— Знаю, — кивнул Егор. — Он не мой папа давно. Он просто человек, который живет в соседней комнате. Но если он умрет от голода, совесть меня замучит.
— Это называется чувство вины. Он его в тебе воспитал.
— Может быть.
Через полгода Егор решил, что пора жить своей жизнью. Снял однокомнатную квартиру в спальном районе, недалеко от Марининого садика. Приличную, с нормальной сантехникой и пластиковыми окнами. Собрал вещи и в один из вечеров пришел к отцу.
— Я переезжаю, — сказал коротко.
Витька поперхнулся чаем. Поставил кружку на стол.
— А как же я? — спросил он. И, Боже мой, столько искреннего недоумения было в его голосе, будто он действительно считал, что сын обязан ему пожизненное содержание.
— А ты взрослый человек. Иди работай.
— Я работаю, когда есть заказы.
— Ну вот и ищи заказы. Коммуналку я тебе еще месяца три оплачу, чтобы не отключили. А дальше сам.
— Сын, ну как так? — голос Виктора дрогнул. Но в этом дрожании не было настоящей боли. Было актерство, дешевое и расчетливое, как у уличного шулера. — Ты же меня бросаешь.
— Я тебя не бросаю, папа. Я тебя не забирал никогда. Ты жил сам по себе, я сам по себе. Эти три года я покупал тебе еду, потому что мог. А теперь не могу. У меня своя жизнь.
Витька замолчал. Сжал губы так, что они стали белыми. Посмотрел куда-то в угол, на пыльную люстру, которую обещал починить три года назад.
— Скотина ты, — сказал тихо. — Я из-за тебя, может, пропаду.
— Ну так пропадай, — ответил Егор и вышел.
Он не бросил отца. Не смог. Каждую неделю переводил на карту Виктора по тысяче-полторы рублей. На еду. Не на водку. Но Витька, как ни странно, водку не пил. Он предпочитал пиво и иногда дешевый портвейн — этого хватало, чтобы держать себя в состоянии туманного счастья, но не хватало, чтобы спиться окончательно.
На тысячу рублей прожить нельзя. Но можно протянуть, если сидеть дома и не двигаться. Что Витька и делал.
Он превратился в тень. Лицо обвисло, щеки стали серыми, пальцы вечно дрожали. Но он держался. Ему было сорок семь лет. Всего сорок семь — возраст, когда мужик в самом соку, если бы не загубил себя.
Инсульт случился в четверг, около одиннадцати утра. Витька чистил картошку — единственное блюдо, которое он умел готовить более-менее сносно, — и вдруг почувствовал, что правая рука перестала слушаться. Нож выпал. Картофелина покатилась по полу. Он попытался позвать соседа, но из горла вырвался нечленораздельный мык. Тогда он затарабанил ногой.
Скорая приехала через сорок минут. В больнице подтвердили: инсульт, обширное поражение левого полушария. Прогнозы — от осторожных до никаких.
— Мне нужен родственник, — сказала врач в палате. — Родственник есть?
Егор примчался через час. Он был на смене в такси, бросил машину у больницы. Влетел в отделение, дыша, как загнанный конь.
— Я сын.
— Ваш отец… — врач запнулась, подбирая слова. — Он будет жить. Но речь может не восстановиться. Правая сторона пострадала. Он сможет ходить, но с трудом. Ему нужны будут лекарства, уход.
Егор ссутулился. Аленка потом говорила, что в тот момент он выглядел лет на десять старше.
Он купил лекарств на десять тысяч. Противосудорожные, ноотропы, разжижающие кровь, что-то для давления, что-то для восстановления нервной ткани. Витька на лекарства смотрел с отвращением.
— Не буду, — прошамкал он искалеченным ртом. Правая половина лица обвисла, уголок губы смотрел в пол, говорил он невнятно, как будто кашу за щекой держал. — Они меня убивают. Таблетки — это… это яд. Мне бабка говорила.
— Папа. Еще раз инсульт — и ты овощ. Лежачий. Понял? Хочешь в подгузниках жизнь доживать?
Витька замолчал. Принял таблетки. Но пил их через раз. То забудет, то сознательно пропустит, то скажет, что уже выпил, хотя блистер даже не открывал.
Через месяц он выписался. Вернулся в свою комнату в коммуналке. Соседка заходила раз в день, приносила суп. Егор приезжал раз в три дня, загружал холодильник, проверял, жив ли отец.
— Ты бы его к себе забрал, — говорила Марина, когда встречала Егора после таких поездок. — В коммуналке он пропадет.
— К себе? — Егор смотрел на нее с отчаянием. — В нашу однушку? Где мы с тобой едва помещаемся? И чтоб он там срал под себя на диване?
— Тогда найми сиделку.
— На какие деньги? Марина, ты понимаешь, что я уже отдаю на него почти половину того, что зарабатываю? Если я найму сиделку, мы с тобой есть будем что?
Они в тот вечер поссорились. Сильно. До крика, до хлопанья дверью, до слез. Марина ушла к родителям, Егор остался в пустой квартире.
Через два дня помирились. Марина сказала:
— Я не хочу, чтобы ты бросал отца. Но и чтобы ты разрушал себя тоже. Должен быть какой-то выход.
— Выход один, — Егор усмехнулся. — Дождаться, пока он сам откиснет.
Но отец был живуч, как кошка. Медленно, черепашьими шагами, он восстанавливался. Сначала научился ходить по стенке. Потом — говорить более-менее связно, хотя букву «р» так и не выговаривал и слова путал в предложениях. Он снова начал выходить во двор, сидеть на лавочке, курить одну сигарету за другой.
— Я жить буду, — заявил он однажды Егору. Глаза его, мутные и желтоватые из-за проблем с печенью, блестели как у младенца. — Ты от меня не избавился.
— Я и не пытался избавиться, — устало ответил Егор.
— Врешь. Ты меня в коммуналке бросил, как собаку. Как старую собаку, которая не нужна.
— Папа, ты взрослый мужик. Ты мог бы работать. Ты мог бы…
— Я инвалид теперь!
— Инвалид третьей группы. Ты можешь работать. Не на стройке, так в ЖЭКе.
— В ЖЭКе? — Витькино лицо исказилось такой гримасой, будто ему предложили дер.ьмо есть. — Работать на дядю? Сидеть в конторе с утра до вечера за копейки? Ты в своем уме?
Егор закрыл глаза. Посчитал до десяти. Открыл.
— Тогда не жалуйся.
Второй инсульт случился через два года. Витьке было сорок девять. Он снова был дома один, пил пиво, смотрел телевизор и вдруг его скрутило. Упал с табурета, головой об угол стола, рассек бровь.
Нашла его соседка через сутки. Забеспокоилась, что дверь не открывает, вызвала МЧС, взломали замок. Витька лежал в луже, холодный, с остановившимся взглядом, но живой.
Реанимация, интенсивная терапия, нейрохирургия. Врачи сказали — второй инсульт, массивный. Правую сторону парализовало полностью, левая работала еле-еле. Речь — набор звуков, иногда складывающихся в слова, но понять почти невозможно. Глотать — с трудом, кормить через трубочку. Туалет — только в подгузник.
— Егор Викторович, — врач говорил с осторожностью человека, который сообщает плохие новости не в первый раз. — Ваш отец больше не будет самостоятельным. То, что осталось от его мозга — извините за цинизм — это примерно как у годовалого ребенка. Он понимает речь, но не может ответить. Он чувствует боль, дискомфорт, голод. Уход нужен будет круглосуточный.
Егор стоял у окна больничного коридора и смотрел на серое зимнее небо. За спиной сидела Аленка, приехавшая с работы. Она ничего не говорила, только сжимала в руках бумажный пакет с медикаментами.
— Сколько он может протянуть? — спросил Егор.
— При хорошем уходе годы. Вегетативное состояние с элементами бодрствования. Бывает, живут по десять лет.
— По десять лет, — повторил Егор. Голос его был абсолютно спокоен, но Аленка видела, как побелели губы брата.
Они вышли из больницы вместе. На крыльце Егор остановился, достал сигарету. Закурил, закашлялся, выбросил.
— Я в отпуск через неделю, — сказал он. — Мы с Мариной в Сочи собирались, путевки купили.
— Поезжай, — ответила Аленка. — Я с ним пока останусь.
— Ты не обязана.
— А ты обязан? Мы оба не обязаны, Егор. Но я все равно помогу. Неделю, может, две. Вернешься — думай сам.
И вот Аленка сидит в больничной палате. Отчим лежит на койке, укрытый казенной простыней, с подгузником на тощем заду, с капельницей в руке и трубкой в носу. Пахнет смесью хлорки, мочи и еще чем-то сладковатым, лекарственным. Сосед по палате, дед Петрович, который тоже инсультник, но бодрый, периодически орет:
— Эй! Эй, ты живой там?
Витька не отвечает. Он вообще не говорит. Только мычит и смотрит в потолок. Иногда его пробивает на слезы — беззвучные, катящиеся по щекам и теряющиеся в седой щетине. Аленка в эти моменты выходит в коридор, потому что не знает, что делать. Жалко? Жалко. А как не жалеть? Человек лежит, как бревно. Но тут же в голову лезут другие картинки: Егор в пять лет, который сам себе бутерброд делал, потому что мать пьяная, а отец неизвестно где. Егор в дырявых кроссовках, потому что на новые не было денег, а Витька в это время покупал себе водку и сигареты. Егор, который тащил на себе этого человека три года, а потом еще два года по выходным возил продукты. Итог — безногий, безрукий, безмозглый паралитик, который теперь навсегда привязан к сыну, как к колышку.
Аленка звонит брату вечером. Он в Сочи, с Мариной. Слышно, как шумит море, и Марина что-то говорит.
— Как он? — спрашивает Егор.
— Стабильно. Сегодня врачи сказали, что, скорее всего, его переведут в паллиатив.
— В хоспис, что ли?
— Типа того. Но туда очередь, Егор. Месяца три ждать.
— А три месяца что?
— А три месяца тебе придется решать, что с ним делать. Коммуналка — не вариант. Он там сам умрет за неделю. Сиделка — дорого, ты знаешь. К себе — не возьмешь, потому что Марина…
— Марина не против, — перебил Егор. — Я вчера ей сказал, что после отпуска заберу отца.
Аленка закрыла глаза. За дверью палаты Витька застонал — то ли от боли, то ли от того, что подгузник пора менять. Медсестра прошла мимо, гремя шприцами в лотке.
— Что ты будешь делать? — спросила Аленка.
— А что мне остается? — голос у Егора был не злым и не грустным. — Буду за ним ухаживать. Он же мой отец. В конце концов, он человек.
— Он никогда не был для тебя человеком.
— Это ничего не меняет.
Аленка слышала, как дышит брат. И как далеко, в Сочи, кричат чайки и плещется море, которого Витька Калинин, за всю свою никчемную жизнь не съездивший никуда дальше областной больницы, уже никогда не увидит.
— Не торопись, — сказала наконец Аленка. — Отдохни хоть эти дни. Я тут справлюсь.
— Ладно.
Он отключился. Аленка засунула телефон в карман джинсов, толкнула дверь палаты и вошла. Витька лежал на спине, глаза открыты, губы шевелятся. Она подошла, поправила одеяло, проверила подгузник — все было мокрое, второй раз за день.
— Ну и пиявка же ты, Виктор, — сказала она вслух, снимая испачканное белье. — Извини за правду. Но пиявка. Присосался к парню и сосешь. Будешь сосать до последнего.
Витька смотрел на нее слезящимися глазами. Может, понимал. Может, нет. Но скорее всего, ему было просто все равно.
Аленка вышла в коридор, отнесла грязное белье в специальный мешок и долго мыла руки. Очень долго. Прямо до красноты. Но грязь не отмывалась.
Смыть можно было только одно — либо свою совесть, либо чужую жизнь.