В середине первого тысячелетия до нашей эры обширные пространства к югу от лесной полосы, там, где сегодня простираются поля и перелески Курской области, были частью бескрайнего степного коридора, тянувшегося от предгорий Алтая до Дуная. Эта земля лежала на северной границе владений сарматов — ираноязычных кочевников, чьи племена на протяжении столетий определяли облик евразийской степи. Именно здесь, в лесостепном пограничье, где травянистые равнины перемежались дубравами и речными долинами, и протекала жизнь тех, кого античные авторы назовут амазонками, а русские былины — поляницами.
Сарматское общество, в отличие от многих соседних народов, сохранило архаичную традицию высокой женской самостоятельности. Женщина здесь не была заперта в домашнем кругу — напротив, она с детства привыкала к седлу, луку и ответственности за сохранность рода. Мужчины часто уходили в дальние походы или перегоняли скот на отдалённые пастбища, и тогда охрана кочевий, стад и имущества ложилась на плечи женщин. Из этой необходимости рождалась воинская выучка, которая превращалась в образ жизни.
Девочку уже в пять-шесть лет сажали на коня — низкорослую, выносливую степную лошадь, способную сутками обходиться без водопоя. К десяти годам она уверенно держалась в седле без стремян, управляя животным одними коленями, а руками уже натягивала тетиву лёгкого лука, сшитого из дерева, сухожилий и роговых пластин. Стрельба на скаку, уход за оружием, умение разбираться в следах — этому учили так же методично, как и женским ремёслам: выделке кож, ткачеству, приготовлению пищи. Никакого разделения на «мужское» и «женское» в воспитании не существовало — существовало разделение на нужное для выживания и второстепенное.
Внешний облик сарматской воительницы заметно отличался от того, что рисовали позднее греческие вазописцы. Она носила штаны, заправленные в мягкие кожаные сапоги, и просторную тунику, стянутую поясом, на котором висел короткий меч — акинак. У знатных и опытных воительниц одежда покрывалась металлическими бляшками, образующими подобие чешуйчатого доспеха. Голову в бою или во время церемоний венчал высокий головной убор, иногда из войлока, обитого золотыми пластинами с растительным орнаментом — прообраз будущего кокошника, унаследованного оседлыми народами. Волосы заплетали в косы, укладывали вокруг головы или скрывали под шлемовидной шапочкой, а уши и шею украшали серьгами и гривнами из бронзы, серебра и золота. Вся эта экипировка не была бутафорией: всадница проводила в ней долгие часы, охраняя стада или сопровождая караваны, и каждое украшение имело не только декоративный, но и обережный смысл.
Повседневная жизнь протекала в движении. Кочевье состояло из нескольких кибиток — крытых войлоком повозок, запряжённых волами, и переносных шатров, которые ставили на стоянках. Центр лагеря занимали загоны для скота, в первую очередь овец и коз, дававших шерсть, молоко и мясо. Женщины доили кобылиц и овец, варили сыр, пряли, ткали, обрабатывали шкуры. Но та же самая женщина, не снимая пояса с оружием, могла в любой момент вскочить на коня и устремиться на перехват незваных гостей.
В свободное от хозяйственных забот время девушки и молодые женщины упражнялись в воинском искусстве. Они стреляли из лука по мишеням из спрессованной травы, метали дротики, фехтовали на деревянных мечах. Физическая сила сочеталась с выносливостью: многочасовое пребывание в седле требовало развитых мышц таза и бёдер, а постоянное натягивание лука — крепких плеч и пальцев. Антропологические исследования останков из сарматских захоронений показывают характерные изменения скелета: искривлённые фаланги пальцев на правой руке и деформированные тазобедренные суставы — немые свидетельства образа жизни, в котором лук был продолжением руки, а конь — второй кожей.
Социальный статус женщины определялся не только происхождением, но и личной доблестью. Существовало правило, передававшееся из поколения в поколение: девушка не имела права выйти замуж, пока не одержит победу хотя бы над одним врагом. Это не всегда означало смертельный поединок — достаточно было доказать свою готовность защищать род. Воительницы, доказавшие мастерство, получали право носить полное вооружение, участвовать в советах и принимать участие в ритуалах. Некоторые из них становились не просто воинами, но предводительницами отрядов, жрицами, а порой и правительницами целых племенных объединений. Память об этом сохранилась в письменных источниках: античные историки упоминают сарматских цариц, самостоятельно вершивших суд и ведших переговоры с греческими колониями.
Духовный мир сарматской воительницы был столь же насыщен, как и военный быт. Главным сакральным предметом считалось бронзовое зеркало. Оно не было простым туалетным аксессуаром — зеркало воспринималось как портал в мир предков, инструмент для гадания и связи с духами. Жрицы, державшие в руках зеркала, могли занимать в обществе положение не ниже, чем военачальницы. Они знали травы, умели врачевать раны, толковали сны, руководили погребальными обрядами. Священными животными были олень, баран и грифон — их изображениями украшали оружие, одежду и конскую сбрую.
Погребения воительниц отражали их прижизненный статус. Умершую укладывали в просторную деревянную камеру, перекрытую дубовыми плахами, в позе, напоминавшей посадку всадника — иногда для этого сухожилия ног подрезали. Рядом клали её личное оружие: лук, стрелы, кинжал, порой боевой топорик. Обязательным атрибутом были сосуды с пищей, предметы туалета, амулеты, привозные украшения. Золотой головной убор указывал на высшую знать, возможно, на племенную царицу или верховную жрицу. Над могилой насыпали курган — невысокий, но заметный в степи, на вершине которого иногда ставили каменную бабу, безмолвного стража, обращённого лицом к востоку.
Жизнь этих женщин не была изолированной. Через курские земли, тогдашнюю окраину сарматского мира, пролегали пути, связывавшие Причерноморье с глубинами континента. С юга, из греческих городов-колоний на Понте Эвксинском, поступали ткани, вино, украшения, чернолаковая посуда; взамен уходили скот, кожи и рабы. Сарматские воительницы видели иноземных купцов, возможно, участвовали в меновой торговле и, несомненно, защищали караванные тропы от набегов.
Летом 1887 года крестьяне, работавшие в поместье Кишкина у деревни Клюшниково Фатежского уезда Курской губернии, наткнулись на то, чему поначалу не придали особого значения. Среди комьев чернозёма показались черепки глиняной посуды и несколько полустёртых монет. Надеясь отыскать что-то более ценное, селяне разрыли землю вокруг и обнаружили три деревянные, окаменевшие от времени колоды. Внутри каждой покоились человеческие останки. Но когда на место прибыл фатежский исправник Юркевич и тщательно осмотрел находку, его заключение прозвучало по меньшей мере неожиданно. Он объявил, что в выдолбленных гробах лежат останки славянских воинов-женщин. Основой для такого вывода послужило всё: украшения на кожаной одежде, характер причёсок, строение костей и, что особенно важно, размер оружия — железные дротики, наконечники стрел и кинжалы были явно подогнаны под женскую руку. Находку задокументировали, но должным образом не изучили. Сообщение ушло в губернские инстанции и затерялось среди бумаг, в то время как археологическая мысль Российской империи была занята другими событиями — в том же году в Ярославле шумел VII Археологический съезд, собравший 240 участников со всей страны. Там обсуждались вопросы первобытных древностей, утверждались методики раскопок, но известие о странных погребениях из Курской губернии до высокой трибуны не дошло. Загадка осталась пылиться в архивах более чем на столетие.
О судьбе артефактов из Клюшниково, к сожалению, приходится говорить с изрядной долей осторожности: их след теряется в архивах. После осмотра места находки фатежским исправником Юркевичем в 1887 году, никаких упоминаний о передаче предметов в центральные музеи или научные организации в доступных источниках не обнаружено. В отличие от более поздних и методично задокументированных экспедиций (таких, как раскопки могильника Девица V в 2019 году, где был найден знаменитый золотой калаф), судьба фатежской находки с момента её обнаружения покрыта завесой неизвестности.
Можно с высокой долей вероятности предположить, что органические материалы, включая останки воительниц и деревянные колоды, не сохранились. Будучи извлеченными из земли без специальных мер консервации, они, скорее всего, довольно быстро разрушились. В отношении же предметов вооружения, украшений и сосудов существует несколько версий. Они могли затеряться в запасниках губернских учреждений Курска, пополнить собой частную коллекцию или, что случалось нередко в те времена, быть попросту утраченными в последующие бурные десятилетия.
Между тем земля вокруг Фатежа хранила и другие намёки. Краевед Анатолий Бирюков, много лет возглавлявший местный музей, собирал разрозненные свидетельства, которые вместе складывались в причудливую мозаику. В селе Кромское он нашёл небольшую статуэтку, названную им «Раненая амазонка» — древнее изображение женщины-воина, возможно, культовый предмет, переживший века. В том же районе бытовали предания о богатыре и коварной деве-язычнице, которая опоила его сонным зельем перед набегом врагов. Позднее, уже в эпоху разбойничьих сказаний, появились легенды о лихом атамане Кудеяре, якобы брате Ивана Грозного, будто бы основавшем в глухом фатежском лесу деревню Соломино, названную так в честь его матери Соломонии, и схоронившем где-то поблизости несметные клады. Все эти сюжеты, от архаичных до почти современных, накладывались друг на друга, создавая впечатление, что край испокон веков был пограничьем, где смешивались народы, верования и уклады. Но под слоем разбойничьих преданий и былинных поляниц угадывалось нечто куда более древнее и основательное.
Разгадка начала приходить оттуда, где её меньше всего ждали — не из мифов, а из методичных археологических раскопок, развернувшихся уже в конце ХХ – начале XXI века на огромном пространстве от Дуная до Урала. В 1990-е годы возобновила работу Донская экспедиция Института археологии РАН под руководством профессора Валерия Гуляева. На Среднем Дону, у сёл Терновое и Колбино, археологи вскрыли несколько курганов, в которых рядом с дорогими украшениями и оружием покоились молодые женщины. У одной из них, «Золотой дамы» из Колбино, скелет хранил следы тяжёлых заболеваний, но именно она была погребена как главная персона, с золотыми серьгами, перстнями, серебряным зеркалом и целой россыпью золотых бляшек, покрывавших одежду. Стало очевидно: у скифов и особенно у сменивших их сарматов женщины могли занимать исключительно высокое социальное положение, быть не просто жёнами вождей, а самостоятельными правительницами, жрицами и воительницами.
Настоящий прорыв случился в 2019 году, когда та же Донская экспедиция исследовала курган номер девять могильника Девица V в Острогожском районе Воронежской области. Этот памятник находится примерно в двухстах километрах от Фатежа, на той же северной периферии скифо-сарматского мира. Под невысокой насыпью, в просторной деревянной гробнице, опиравшейся на одиннадцать дубовых столбов, были погребены четыре женщины разного возраста — и это погребение было нетронутым. Старшая, которой на момент смерти было от сорока пяти до пятидесяти лет, что по меркам того времени являлось глубокой старостью, покоилась в центре. Её голову венчал калаф — парадный головной убор из золотой пластины высокой пробы, скрученной спиралью, с тонким растительным орнаментом и подвесками в виде миниатюрных амфор. Это был первый полностью сохранившийся золотой калаф, найденный на Среднем Дону. Рядом с ней лежали железный нож, завёрнутый в ткань, и редкий тип стрелы с раздвоенным концом.
Две другие женщины, двадцати-тридцати лет, и девочка-подросток двенадцати-тринадцати лет были уложены здесь же. Останки самой молодой и одной из взрослых женщин оказались потревожены грабителями, проникшими в курган через узкий лаз около ста пятидесяти лет назад, но оставшаяся часть погребения сохранила свою пугающую выразительность. У одной из воительниц сухожилия ног были намеренно подрезаны, чтобы придать телу позу всадника — в седле она оставалась даже после смерти. Под левым плечом у неё находилось бронзовое зеркало, слева — два копья, а на запястье — браслет из стеклянных бус. В ногах стояли лепная курильница и привозной чернолаковый сосуд для питья. Никаких следов насильственной гибели антропологи не обнаружили, но и причина одновременной смерти четырёх столь разных по возрасту женщин осталась загадкой. Исследователи предположили, что их могла погубить инфекция или яд, например, нанесённый на наконечники стрел.
Девица V стала той недостающей деталью, которая позволила взглянуть на фатежскую находку исправника Юркевича в новом свете. Описания 1887 года почти дословно совпадают с тем, что археологи фиксировали в Воронежской области более века спустя: те же деревянные конструкции погребальных камер, тот же набор вооружения — дротики, стрелы, кинжалы, — та же глиняная посуда. Но главное, что подтвердило правоту старого исправника, — строение костей. Современные антропологические исследования скелетов из скифо-сарматских могильников выявили характерные деформации пальцев, вызванные многолетним натягиванием тетивы, и изменения тазобедренных суставов, типичные для людей, проводивших большую часть жизни верхом на лошади. Именно эти анатомические признаки, без специальной аппаратуры и методик, сумел разглядеть в останках из Клюшниково фатежский исправник. Ошибался он лишь в одном: принял сарматских кочевниц за славянок.
Сарматы — ираноязычные кочевники, чьи племена в первом тысячелетии до нашей эры кочевали от прикаспийских степей до Подонья и Северного Причерноморья, — не оставили после себя ни письменности, ни монументальных построек. Их история восстанавливается почти исключительно по курганам и по свидетельствам соседних народов. Уже Геродот в V веке до нашей эры, описывая савроматов, утверждал, что они произошли от браков скифов с амазонками, чей корабль когда-то разбился у берегов Меотиды — Азовского моря. Древнегреческий историк настаивал, что савроматские женщины охотятся верхом, сражаются наравне с мужчинами и не выходят замуж, пока не убьют врага. Позднее греческие географы и поэты населили амазонками берега реки Термодонт в Малой Азии и склоны Кавказских гор, но археологический след упорно вёл в южнорусские степи.
Уже к концу ХХ века советские и российские археологи зафиксировали более ста двадцати женских погребений с оружием на территории Европейской Скифии. В низовьях Дона, близ античного Танаиса, сотрудники музея-заповедника под руководством Валерия Чеснока раскопали сотни могил, среди которых доля вооружённых женщин достигала двадцати процентов. В Оренбургской области, в Филипповском могильнике, была найдена сарматская жрица-воительница с богатейшим инвентарём, а в Поволжье, у села Покровка, американская исследовательница Джанин Дэвис-Кимбалл из Центра по изучению евразийских кочевников провела масштабные работы, включавшие анализ ДНК. Выяснилось, что часть генетических маркеров из женских захоронений с оружием прослеживается у современных жителей Монголии, Казахстана и даже Западной Европы — далёкое эхо миграций кочевых племён.
Показательны и находки в верховьях Северского Донца, где расположен Дмитриевский могильник салтово-маяцкой культуры, датируемый VIII–X веками — периодом, когда степь уже контролировали хазары и булгары. Там около тридцати процентов женских погребений включали полный боевой набор: топорики, луки со стрелами, кинжалы, а иногда и сабли. Женщин с оружием хоронили отдельно от мужчин, в специально сооружённых могилах, и среди них были как совсем юные девушки, так и пожилые, что говорит не просто о символическом статусе, а о реальной общественной роли защитницы. Так традиция, зародившаяся в скифо-сарматской среде, продолжала жить и в раннем Средневековье, плавно перетекая в тюркский мир.
Параллельно с этим шло осмысление образа воительницы в фольклоре. Русские былины сохранили внушительную галерею полениц — женщин-богатырш, которые выезжали в чисто поле искать поединщика, сражались с Ильёй Муромцем, Добрыней Никитичем, Дунаем Ивановичем и нередко брали верх над самыми прославленными витязями. Василиса Микулишна, Златогорка, Савишна — их имена звучат в эпосе, и их поведение поразительно напоминает то, что греки рассказывали о своих амазонках: соперница-воительница, побеждённая в поединке, становится женой героя. Этот сюжет кочевал из античных мифов в славянский эпос не случайно. За ним стоял многовековой опыт соседства с кочевниками, у которых женщина с оружием была обычным, а не исключительным явлением.
Таким образом, загадка курских амазонок получила связное разрешение. Находка 1887 года в Клюшниково — не курьёз, не ошибочная атрибуция и не единичный случай. Она является частью огромного пласта археологических свидетельств, растянувшегося от восточных предгорий Кавказа до лесостепного Подонья и далее на север, в курские земли. Женщины, похороненные в деревянных колодах с дротиками и кинжалами, были представительницами сарматского мира, где девочек с детства сажали в седло и учили стрелять из лука, где женщина могла править племенем, возглавлять войско и принимать смерть в бою. Их останки, извлечённые из курской земли ещё в позапрошлом веке, не получили тогда должного научного признания лишь потому, что время не было готово принять сам факт существования таких женщин. Сегодня, когда аналогичные могилы изучены с помощью методов антропологии, генетики и палеопатологии, сомнений не остаётся. Древние воительницы из курских степей — не миф, не поэтическая метафора и не идеологическая спекуляция, а историческая реальность, обладающая точным адресом, временем и культурной принадлежностью. Именно это делает историю одновременно и завершённой, и бесконечно интригующей: раз за разом, отгребая землю с очередного кургана, мы убеждаемся, что прошлое способно оказаться гораздо более сложным и неожиданным, чем его привыкли изображать.