Конверт лежал на коврике у двери — обычный, белый, с синей полосой по краю. Я подняла его машинально, пока снимала куртку. Подумала — реклама или квитанция. Таких конвертов я получала десятки.
Имя отправителя я прочитала дважды. Нотариальная контора. Город Самара.
Самара. Там жил Геннадий.
Я прошла на кухню, поставила чайник и только потом вскрыла конверт. Потому что заранее чувствовала — торопиться не надо. Ничего хорошего внутри не будет.
И правда.
Геннадий Викторович Соловьёв — мой сводный брат, которого я видела от силы раз пятнадцать за всю жизнь — уведомлял меня через нотариуса о намерении вступить в права наследования на дом по адресу улица Садовая, 14. Тот самый дом, где я выросла. Где прожила тридцать два года. Где три месяца назад умерла мама.
Чайник закипел. Я не встала.
Папа ушёл, когда мне было четыре года. Просто собрал вещи в субботу утром и уехал к другой женщине. У той женщины потом родился Геннадий. Папа умер восемь лет назад — и тогда никакого Геннадия на горизонте не появлялось. Ни звонка, ни слова. А тут — нотариус.
Весело, что и говорить.
Я перечитала письмо ещё раз. Геннадий ссылался на то, что является наследником первой очереди по праву представления — или что-то в этом роде. Юридические формулировки плыли перед глазами. Я понимала одно: он хочет половину дома. Нашего дома. Маминого дома.
Руки у меня не задрожали. Я вообще удивилась своей реакции — никакой паники, никакой истерики. Просто холодная злость, которая поднималась откуда-то снизу, методично, как вода в трубе.
Я позвонила подруге Наташе.
— Геннадий объявился, — сказала я, когда она взяла трубку.
— Кто?
— Брат. Сводный.
Пауза.
— Тот, который на похороны не приехал?
— Он самый.
Наташа помолчала ещё секунду, потом выдала всё, что думает о Геннадии, его матери и нотариусах в целом. Я слушала и чувствовала, как злость немного отпускает. Вот для чего нужны подруги.
— Тебе нужен юрист, — сказала она наконец.
— Знаю.
— Прямо завтра.
— Знаю, Наташ.
— Лена, я серьёзно. Не тяни.
Я не тянула. На следующее утро я уже сидела в приёмной юридической конторы с конвертом в руках. Юрист — немолодой мужчина с усталым лицом — прочитал письмо, не меняясь в лице ни разу.
— Ваша мама оставила завещание? — спросил он.
— Да. Всё мне.
— Нотариально заверенное?
— Конечно.
Он кивнул, перевернул страницу.
— Тогда у него слабая позиция. Завещание перекрывает наследование по закону.
Я выдохнула.
— Но, — он поднял палец, — он может попробовать оспорить завещание. Признать вашу маму недееспособной на момент подписания. Или заявить о своей обязательной доле, если он нетрудоспособен.
— Он нетрудоспособен?
— Не знаю. Вам нужно это выяснить.
Милое дело. Я вышла из конторы с папкой бумаг и списком того, что нужно собрать. Документы из больницы, где мама наблюдалась. Справки. Свидетели, которые могут подтвердить её состояние на момент подписания завещания.
Три месяца после похорон я разбирала её вещи, платила по счетам, переоформляла документы. Думала, что самое тяжёлое позади.
Наивная.
Геннадий позвонил через два дня. Номер был незнакомый, но я почему-то сразу поняла — он.
— Лена, — сказал он. Голос низкий, немного хриплый. — Это Гена.
— Я поняла, — ответила я.
— Ты получила письмо.
— Получила.
Пауза. Он, похоже, ждал, что я начну кричать или умолять. Я не стала делать ни того ни другого.
— Слушай, я не хочу конфликта, — начал он. — Давай по-человечески. Дом стоит хорошие деньги. Ты одна там живёшь?
— Это не твоё дело, Гена.
— Ну как не моё... Отец-то наш общий.
Вот тут я прикусила губу. Потому что слов у меня было много, очень много, но ни одно из них не было подходящим для разговора, который мне нужно было провести спокойно.
— Отец ушёл из семьи, когда мне было четыре года, — сказала я ровно. — Этот дом мама купила сама, на свои деньги, в девяносто восьмом году. Отец к нему не имеет никакого отношения.
— Юридически это не так работает.
— Я знаю, как это работает юридически. У меня есть завещание.
— Завещания оспариваются.
Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.
— Гена, — сказала я, — если тебе нечего добавить по существу, я заканчиваю разговор.
— Лена, подожди. — Голос у него изменился. Стал чуть мягче. — Я не враг тебе. Правда. Мне просто... отец всегда говорил, что у него там дом. Что нам с мамой тоже кое-что причитается.
Я медленно встала со стула и подошла к окну.
— Твой отец, — сказала я тихо, — платил алименты восемь лет. Из которых половину мама выбивала через суд. Потом он умер, и мы с мамой справлялись сами. Двадцать лет сами. Так что нет, Гена. Ничего вам не причитается.
Он замолчал.
— Увидимся в суде, — сказал он наконец.
И отключился.
Я стояла с телефоном в руке и смотрела в окно. Суд. Значит, суд.
Ладно.
Следующие недели я провела в режиме, который Наташа называла «боевым». Собирала справки, разговаривала с соседями, которые знали маму. Нашла врача, который наблюдал её последние два года, — он согласился дать письменные показания о её состоянии. Мама была в здравом уме до последнего, это могли подтвердить все, кто её знал.
Юрист смотрел на мою папку с документами с нескрываемым удовольствием.
— Хорошая работа, — сказал он. — Его позиция становится всё слабее.
— А обязательная доля?
— Он не предоставил документов о нетрудоспособности. Пока. Нужно следить.
Я следила. Подала запрос через юриста — выяснить, есть ли у Геннадия основания претендовать на обязательную долю. Юрист сказал, что ответ придёт недели через три.
Три недели я жила в ожидании. Работала, готовила, разговаривала с Наташей по вечерам. Делала вид, что всё под контролем.
Почти верила в это сама.
А потом пришёл ответ на запрос. Я читала его стоя, прямо в коридоре, не успев даже снять пальто.
И вот тут у меня задрожали руки.
Потому что в документе было кое-что, чего я совершенно не ожидала. Кое-что, что меняло всю картину. Геннадий, оказывается, был не один.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке — если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть →