В июльский день 1824 года в Одессе был составлен документ, который перевернул жизнь молодого чиновника десятого класса Александра Пушкина. Бумага была короткой и почти будничной: уволить из службы, выслать в имение матери, отдать под надзор местного начальства. Никаких громких формулировок. И вот что любопытно: ни в одной официальной строке не упоминается ни саранча, ни эпиграммы, ни вольнодумные стихи. Так за что же его на самом деле отправили в Михайловское?
Версия про саранчу прижилась в школьных учебниках по простой причине. Она забавная и легко запоминается. Молодой поэт, отправленный считать насекомых, вернулся с издевательским отчётом и был за это наказан. История красивая, но к реальной причине ссылки она имеет отношение косвенное. Командировка на борьбу с саранчой была не причиной, а одним из эпизодов уже шедшего конфликта. Гораздо точнее будет сказать так: Пушкина отправили в деревню по совокупности обстоятельств, и каждое из этих обстоятельств заслуживает отдельного разговора.
Как сложилась эта совокупность?
Одесса до катастрофы
К лету 1824 года Пушкин уже четвёртый год находился в так называемой южной ссылке. Формально это даже не считалось ссылкой: он числился чиновником при канцелярии и переводился по службе. Сначала был Кишинёв под началом генерала Инзова, человека добродушного и снисходительного. Потом, летом 1823 года, его перевели в Одессу, в распоряжение нового генерал-губернатора Новороссийского края Михаила Семёновича Воронцова.
Одесса в эти годы переживала бурный рост. Порто-франко, новый театр, итальянская опера, кофейни, журналы на четырёх языках, негоцианты из Греции и Италии. Город кипел. Для двадцатичетырёхлетнего поэта это была почти Европа. Жалованье он получал небольшое, около семисот рублей в год, но средства добавляли публикации и помощь друзей.
И всё бы шло прилично, если бы не один нюанс. Воронцов и Пушкин по своему складу не могли ужиться в принципе.
Два характера, обречённые столкнуться
Граф Воронцов был сыном русского посла в Лондоне, вырос в Англии, служил при штабе во время войны 1812 года, командовал оккупационным корпусом во Франции. Это был человек английского образца: сдержанный, методичный, требовательный, с холодной вежливостью, под которой скрывалось чугунное упрямство. Современники отмечали его трудолюбие и одновременно его нелюбовь к фамильярности.
Пушкин был полной противоположностью. Импульсивный, остроумный до язвительности, легко влюблявшийся, плохо переносивший начальственный тон. Он искренне считал себя поэтом, состоящим на службе по недоразумению, и относился к канцелярской работе как к досадному обременению.
Воронцов видел в нём подчинённого десятого класса, обязанного исполнять поручения. Пушкин видел в Воронцове чиновника-выскочку, который не понимает, кто перед ним стоит. Их конфликт был запрограммирован самой структурой отношений.
Вот что важно: до определённого момента граф пытался держаться корректно. Он принимал поэта в своём доме, приглашал на обеды, давал доступ в библиотеку. Перелом наступил, когда в эту историю вошёл третий персонаж.
Елизавета Ксаверьевна
Жена генерал-губернатора, графиня Елизавета Ксаверьевна Воронцова, урождённая Браницкая, появилась в Одессе осенью 1823 года. Ей было около тридцати трёх, она была старше Пушкина на восемь лет, имела двоих детей и репутацию женщины умной, начитанной и отстранённо-обаятельной.
Пушкин влюбился. Это не предположение, это видно по его рукописям того периода. Профили графини он рисовал десятками: на полях черновиков, на отдельных листах, между строк стихотворений. Сохранился талисман-перстень, который, по преданию, она ему подарила перед его отъездом. Ему он посвящал стихи, в том числе знаменитое «Храни меня, мой талисман».
Были ли отношения взаимными, мы не знаем. Существуют разные версии, и осторожнее всего сказать так: между ними возникла та степень близости, при которой муж не мог не заметить происходящего. А Воронцов был не из тех, кто прощает подобные вещи.
И вот тут интрига закручивается.
В мае 1824 года Воронцов отправил Пушкина с поручением в южные уезды, поражённые нашествием саранчи. Формально это была обычная служебная командировка для чиновника канцелярии. На деле в Одессе её восприняли иначе. Поручение давалось с явным намёком: уйди с глаз, займись делом, не подобающим твоему самомнению.
Пушкин был оскорблён до глубины души. По одной из версий, после возвращения он подал в Петербург прошение об отставке. По другой, прошение он подал ещё до командировки, а саранча стала последней каплей. В письмах того времени он называет Воронцова вандалом и придворным хамом. Появляется и знаменитая эпиграмма со строкой «Полу-милорд, полу-купец, полу-мудрец, полу-невежда».
Отношения испортились окончательно. Воронцов написал в Петербург министру иностранных дел графу Карлу Васильевичу Нессельроде письмо, в котором просил удалить от него этого молодого человека. Аргументы были подобраны тонко: Пушкин-де не занимается службой, ведёт себя вызывающе, дурно влияет на местную молодёжь.
И вот здесь, казалось бы, всё могло закончиться обычным переводом в другую губернию. Но в дело вмешалось ещё одно обстоятельство.
В начале 1824 года Пушкин написал письмо одному из друзей. Адресат точно не установлен: чаще всего называют Кюхельбекера или Вяземского. В письме была фраза, ставшая роковой. Поэт писал, что берёт уроки чистого афеизма у некоего глухого англичанина, философа единственного умного, и что эта система не так утешительна, как обыкновенно полагают, но, к несчастию, более всего правдоподобна.
Письмо было перлюстрировано. Его вскрыли на почте, переписали и отправили дальше как ни в чём не бывало. Практика обычная для того времени, особенно касаясь лиц, состоящих под наблюдением.
Копия легла на стол начальству. Содержание показалось взрывоопасным. Признание в атеизме в России александровского времени, особенно во второй половине его правления, когда сам государь увлекался мистикой и Священным союзом, считалось делом серьёзным. Это была уже не дерзость подчинённого, а нечто гораздо более тяжёлое.
И вот что соединилось в одной точке. Жалоба генерал-губернатора. Просьба самого Пушкина об отставке. Перехваченное письмо с упоминанием афеизма. Подозрения в романе с супругой высокопоставленного чиновника. Каждая нитка по отдельности, возможно, не выдержала бы веса. Все вместе они сплелись в петлю.
Решение императора
Вопрос дошёл до Александра I. Решение было принято в июле 1824 года. Пушкина увольняли со службы, лишали жалованья, высылали в псковское имение его матери, село Михайловское. Надзор поручался местному предводителю дворянства и духовному отцу. От поэта требовалось не покидать пределов имения.
Официальной формулировкой стало именно письмо об атеизме. Воронцов в этой бумаге не упоминался вовсе. И в этом была своя логика: император не хотел подавать историю как личный конфликт между генерал-губернатором и его подчинённым. Атеизм же был поводом, который никого не компрометировал и который трудно было оспорить.
Пушкин получил приказ 29 июля по старому стилю. Через неделю он уже выехал из Одессы. Прощание с Елизаветой Ксаверьевной произошло, по преданию, накануне отъезда. Перстень он носил до конца жизни.
А что же саранча?
История с насекомыми, которую так любят пересказывать, в строгом смысле к ссылке не привела. Никакого издевательского отчёта в стихах, который якобы Пушкин подал начальству, не существует. Эта легенда возникла позже, в основном благодаря пересказам современников и литературным обработкам. Сохранился черновой рапорт, написанный сухим канцелярским слогом, и больше ничего.
Командировка была эпизодом конфликта, а не его причиной. Её роль в том, что она довела Пушкина до состояния, в котором он уже не мог промолчать. Эпиграммы на Воронцова посыпались после неё. Прошение об отставке было подано после неё. Но решение об удалении поэта из Одессы созревало в Петербурге малозависимо от вопроса о саранче.
Так что школьная версия не то чтобы лжёт. Она просто упрощает многосоставную историю до одного смешного эпизода. А реальная картина была сложнее и менее анекдотичной.
Что современники думали об этом
В дворянских кругах Одессы и Петербурга история ссылки обсуждалась широко. И вот что любопытно: версии расходились. Одни считали главной причиной роман с графиней. Другие винили дерзость Пушкина и его стихи. Третьи говорили о письме и атеизме. Четвёртые утверждали, что Воронцов попросту хотел избавиться от неудобного подчинённого.
Князь Пётр Андреевич Вяземский, близкий друг поэта, в своей переписке намекал на личный характер конфликта, не вдаваясь в подробности. Александр Тургенев в письмах брату писал прямо о письме как формальном поводе. Сам Пушкин позже, уже в Михайловском, в письмах Жуковскому и Дельвигу говорил о Воронцове с горечью, но осторожно. Он понимал, что любая жалоба может быть прочитана.
Интересно, что прямого упоминания о графине в его письмах того периода почти нет. Зато её профили он продолжал рисовать на полях ещё несколько лет.
Михайловское: ссылка, ставшая школой
Парадокс ситуации в том, что наказание обернулось благом для русской литературы. В Михайловском Пушкин провёл с августа 1824 года по сентябрь 1826 года, чуть больше двух лет. За это время он написал «Бориса Годунова», центральные главы «Евгения Онегина», «Графа Нулина», десятки стихотворений, многие из которых вошли в школьные хрестоматии.
Если бы не одесская история, не было бы ни няни Арины Родионовны в той роли, в какой мы её знаем, ни тригорского круга, ни той глубокой деревенской сосредоточенности, которая выковала зрелого Пушкина. Об этом нелегко судить однозначно, но факт остаётся фактом: поэт, въехавший в Михайловское в августе 1824-го, и поэт, выехавший оттуда в сентябре 1826-го, по литературному масштабу различались как ученик и мастер.
В этом, пожалуй, главный поворот сюжета. Воронцов хотел убрать с глаз дерзкого подчинённого. Александр I хотел утихомирить вольнодумного юношу. Получилось же нечто совсем другое: они отправили Россию в Михайловское вместе с её будущим первым поэтом, и она вернулась оттуда повзрослевшей.
Что говорят документы сегодня
Историки последних десятилетий: Юрий Лотман и Вадим Вацуро, разобрали документальную сторону дела очень подробно. Перлюстрированное письмо введено в научный оборот. Переписка Воронцова с Нессельроде опубликована. Сохранились распоряжения по канцелярии. Сравнение этих источников показывает, что ни одна из «школьных» причин по отдельности не была достаточной.
До письма об атеизме императора в дело Пушкина не вмешивали. После него вмешались мгновенно. Без жалобы Воронцова перлюстрация могла бы остаться без последствий. Без личной истории графини жалоба Воронцова была бы менее настойчивой. Каждый элемент усиливал другой.
Это, кстати, очень характерный механизм для русской бюрократической системы того времени. Решение редко принимается по одному поводу. Оно созревает из накопленных обид, доносов, частных писем, слухов и личных счётов, а оформляется уже под одной формальной строкой. Дело Пушкина в этом смысле типично.
Так за что же его сослали?
Если свести всё к короткому ответу, он будет таким. Формально за богохульное упоминание атеизма в частном письме. По факту за совокупность причин, в которой переплелись служебный конфликт с генерал-губернатором, личная история с его женой, общая нелюбовь Александра I к вольнодумным стихам и системная привычка решать нежелательные дела удалением неудобного человека в провинцию.
Саранча в этой истории сыграла роль детонатора, но не заряда. Эпиграммы добавили остроты, но не были причиной. Письмо стало предлогом, но не корнем. А корнем был сам Пушкин, его характер, его положение между литературой и службой, между свободой и присягой, между влюблённостью и долгом.
И ещё одна вещь, о которой стоит сказать. Михайловская ссылка нередко подаётся как трагедия молодого поэта. На самом деле уже в первые месяцы он начал писать письма, в которых проскальзывает совсем другое чувство: облегчение. Шум одесских гостиных, ревнивый муж, сторожкие соседи, перлюстрированная почта, любовь, которая не имеет будущего, всё это осталось позади. Впереди были тишина, книги отца, заснеженные дороги и долгие вечера у печки с няней.
Иногда наказание становится подарком. И иногда мы узнаём об этом только спустя двести лет, читая черновики на полях, где между строк всё ещё видны её профили.