— Забирай свою картонку, — Ритка рубанула воздух рукой с идеальным, свежим красным маникюром.
Нина замерла на пороге. Она инстинктивно крепче запахнула старую домашнюю кофту, словно защищаясь от внезапного сквозняка. На лестничной клетке, прямо у пошарпанных дверей лифта, громоздились три огромных чемодана. А за ними, виновато улыбаясь и неловко пряча руки в карманы куртки, переминался с ноги на ногу Вадим.
— Рита? — только и смогла выдохнуть Нина, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
— Не Ритакай, — подруга раздраженно поправила воротник дорогого бежевого плаща. — Месяц продержалась, и хватит с меня этой нелепой романтики.
Рита брезгливо поморщилась, кивнув на сжавшегося мужа Нины, и продолжила уже более ровным тоном:
— Он же в быту абсолютно невыносим, Нин. Носки валяются под диваном, посуду за собой не моет категорически, ждет, что ему тарелку прямо к лицу поднесут. Короче, сама понимаешь. Мне этот детский сад в моей квартире даром не нужен. Я женщина свободная, к такому обслуживанию не привыкла.
Она развернулась на высоких каблуках и резко нажала кнопку вызова лифта. Двери открылись почти мгновенно, словно ждали этого момента.
— Счастливо оставаться, — бросила она через плечо и, не оглядываясь, шагнула в кабину.
В подъезде повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только гудением уезжающего лифта. Вадим перестал улыбаться. Он посмотрел на закрывшиеся железные двери, потом перевел уставшие, чуть покрасневшие глаза на Нину. Под расстегнутой курткой и светлой рубашкой предательски выпирал обрюзгший живот.
— Нин, — протянул он своим обычным, слегка снисходительным тоном. — Ну ты чего меня на пороге держишь? Пустишь в дом?
Нина молчала. Она смотрела на человека, с которым прожила двадцать лет. Человека, который всего лишь месяц назад одним махом разрушил ее жизнь.
Вдруг Вадим подхватил самый большой чемодан, протиснулся мимо нее в узкую прихожую и с громким стуком опустил пластиковый короб на линолеум.
— Тяжеленный, зараза, — пожаловался он, стягивая куртку. — Ритка туда еще свои какие-то банки уходовые положила, перепутала в истерике, наверное.
Он повесил куртку на свой привычный крючок. Разулся. Привычным, выученным за годы движением ног попытался нащупать старые клетчатые тапочки, которых там давно не было. Нина выбросила их в тот же вечер.
Месяц назад на этом самом месте Вадим стоял совсем с другим лицом. Лицо было вдохновенным, жестким и почти юным от нахлынувшего адреналина.
— Пойми, Нин, — говорил он тогда, торопливо застегивая сумку. — Мы с тобой застряли. Болото какое-то, а не жизнь. Ипотеку выплатили, Галку выучили и замуж отдали. А дальше что? Дача по выходным? Бесконечный телевизор?
Тогда он раздраженно дернул молнию, словно отсекая прошлое:
— Ты же пресная стала, Нин. Вся в кастрюлях своих, в уборке. А с Ритой... с ней я по-настоящему живу. Она — праздник.
Нина тогда стояла, тяжело прислонившись к дверному косяку. Внутри всё онемело, превратившись в ледяной ком. Она даже плакать не могла. Слёзы прорвались значительно позже, когда за ним с щелчком закрылась дверь. Она сползла по стене прямо там, в прихожей, отчаянно не понимая, как дышать дальше. Ритка. Ее лучшая подруга Ритка, с которой они делились рецептами пирогов и часами обсуждали коллег по телефону.
Вадим ушел к празднику. К яркой женщине, которая не пахла зажаркой и стиральным порошком, а благоухала дорогим нишевым парфюмом. Нина осталась одна в пустой, гудящей тишиной квартире, заставляя себя собираться по кускам. Она заново училась спать на одной половине широкой кровати. Заново училась готовить порции на одного человека.
И вот теперь праздник закончился и вернулся обратно.
— Нин, а есть что поесть? — голос Вадима бесцеремонно вырвал её из воспоминаний.
Он уже прошел на кухню, шлепая босыми ногами по плитке. Сел на свой любимый стул у окна. По-хозяйски положил руки на чистую скатерть.
Нина медленно прошла следом. Она остановилась в дверях кухни, внимательно глядя на мужа. Вадим почесал живот, скользнув взглядом по плите.
— Я с самого утра ничего не ел, — пожаловался он. — У Ритки там в холодильнике только йогурты эти обезжиренные да унылые листья салата. Желудок уже болит от этой травы, гастрит обострился. Я нормальной еды хочу. У тебя суп есть? Борщ бы сейчас горячий...
Нина смотрела на него. Внимательно. Очень долго.
Она подсознательно ждала, что сейчас внутри что-то дрогнет. Что нахлынет жгучая обида, подступят слезы или, наоборот, проснется привычная бабья жалость. Двадцать лет все-таки были вместе. Родной человек. Оступился, с кем не бывает, кризис среднего возраста. Вернулся же. Вон сидит, голодный, помятый, жалкий. Ждет прощения и тарелку супа.
Но Нина вдруг почувствовала абсолютную, звенящую пустоту. Сердце стучало ровно, спокойно и размеренно. Ни боли, ни обиды, ни жалости.
Словно перед ней сидел случайный попутчик в пригородной электричке. Совершенно чужой, слегка неприятный мужчина в мятой рубашке, который почему-то нагло требует у нее борщ.
— Борщ, значит? — тихо, без интонаций спросила Нина.
— Ну да, — Вадим заметно оживился, на лице снова заиграла та самая виновато-самоуверенная улыбка. — Или котлеты. Давай котлеты с макаронами. Я так соскучился по нормальной домашней еде, Нин. Ты даже не представляешь.
Он искренне верил, что всё вернулось на круги своя. Ритка оказалась никудышной хозяйкой. Праздник оказался неудобным в повседневном быту. И Вадим предсказуемо вернулся в свою надежную, теплую гавань. К женщине, которая всегда терпела, всегда всё прощала и всегда накрывала на стол.
— Понятно, — Нина развернулась и пошла в прихожую.
— Ты куда? — крикнул ей вслед Вадим. — Подогревать будешь?
В прихожей Нина молча взяла чемодан за выдвижную пластиковую ручку. Потянула. Колесики противно скрипнули по линолеуму. Она выкатила чемодан на лестничную клетку, поставила рядом с двумя другими.
Потом вернулась. Сняла куртку Вадима с крючка.
Вадим появился в коридоре. Улыбка мгновенно сползла с его лица, сменившись растерянностью.
— Нин, ты чего? — он непонимающе моргал. — Я же вернулся. Я всё понял. Ритка эта... глупая она. И готовить вообще не умеет.
— Обувайся, — спокойно сказала Нина, протягивая ему куртку.
— Да ну хватит тебе, — Вадим попытался отмахнуться, его голос дрогнул, в нем проявились резкие, истеричные нотки. — Повыкабенивалась и будет, имеешь право. Но я же извинился! Я есть хочу! И вообще, мы за эту квартиру двадцать лет вместе ипотеку платили. Я по закону имею полное право здесь находиться!
— Квартира общая, всё верно, — голос Нины оставался пугающе ровным. — Завтра я иду к юристу, подаю на развод и официальный раздел совместно нажитого имущества. Суд по закону решит, кому и какая доля достанется. Юридическое право находиться здесь у тебя, безусловно, есть. Но жить с тобой в одном пространстве я больше не буду.
Она сделала шаг вперед, глядя ему прямо в глаза:
— Если ты сейчас не вызовешь такси и не уедешь в гостиницу, я сама соберу вещи и сниму номер на ночь. А завтра разговор пойдет уже через адвоката. Обувайся, Вадим.
Он посмотрел в ее уставшие, но совершенно спокойные глаза. И, кажется, впервые за долгие годы брака увидел в них то, чего никогда раньше не замечал. Там не было привычного дна, в которое можно было безнаказанно бросать камни своих поступков и ждать, пока круги на воде успокоятся. Там была глухая, монолитная стена.
Вадим понял, что скандалить и качать права бесполезно. Холодок её тона пробрал его сильнее любых криков и битья посуды. Он молча, ссутулившись, натянул куртку. Влез в ботинки, сминая задники, потому что ложку для обуви Нина ему не подала.
Он тяжело переступил порог на лестничную клетку.
— Нин... — начал он жалобно, делая последнюю попытку.
— Котлеты в кулинарии за углом продаются. До восьми работают. Успеешь, — Нина мягко, но твердо закрыла дверь.
Щелкнул замок. Два оборота. Нина прислонилась лбом к прохладному металлу двери и выдохнула. В квартире было тихо. Пахло чистым бельем и немного утренним кофе. Ей не нужно было никого обслуживать. Ей не нужно было слушать, какая она пресная.
Нина привычным движением поправила волосы, стянутые в тугой узел, пошла на светлую кухню и не спеша налила себе горячего чая.
«Ни один человек не может стать более чужим, чем тот, кого ты в прошлом любил», — писал Эрих Мария Ремарк. И Нина сегодня поняла это как никогда ясно.
