Молодая женщина сидела на холодном кафеле ванной, прислонившись спиной к бортику, и смотрела на свои дрожащие руки. В голове сплошной гул, похожий на помехи в старом радиоприемнике.
Она просчитала всё. Каждый шаг, каждую секунду. Сын Максим уже час как был у ее матери, в тепле и безопасности, уплетал макароны с котлетой. Муж, Витя, должен был вернуться с работы через двадцать минут. В кармане халата завибрировал телефон — мама прислала фото улыбающегося Максима, но Лариса даже не взглянула на экран.
Последние три недели превратили ее жизнь в ад, который она сама же и спроектировала. Как вообще можно быть такой дурой? Год назад, проходя мимо салона меха, она вляпалась, как муха в липкую ленту.
Песец цвета темного шоколада висел на плечиках и, казалось, звал ее по имени. Шуба стоила баснословных денег, а своих у Ларисы. Витя и так ворчал на каждую копейку, и называл жену транжирой.
И тогда она подписала договор в микрофинансовой организации. Наврала мужу, что шуба искусственная, хорошая китайская подделка, и отдала за неё с огромной скидкой всего восемь тысяч. Витя поверил, потому что не разбирался, да и плевать ему было.
Чтобы закрыть первый займ, Лариса взяла второй. Потом третий. Потом перекредитовалась в банке. На ее имя висело уже почти шестьсот тысяч, а проценты капали, как песок в песочных часах.
Она врала, скрывала, выкручивалась, брала на работе авансы, а неделю назад не выдержала. Разрыдалась на кухне, когда Виктор после ужина спросил, почему пришло какое-то странное письмо из коллекторского агентства.
— Вить, — сказала она тогда, проливая слезы так, что они смешивались с соком в стакане. — Я должна тебе кое-что рассказать.
И рассказала. Не все, конечно, уменьшила суммы, сказала, что «тысяч триста, ну, может, триста двадцать, но я все выплачу, просто нужно время».
Виктор слушал, медленно наливался краснотой, как перезрелый помидор, а потом молча закрыл лицо руками и так просидел пять минут. А после сделал то, что Лариса запомнит навсегда: он достал телефон и позвонил своей матери, Нине Павловне. Не другу, не отцу, а именно мамочке.
— Мам, у нас тут… ситуация. Лариска набрала кредитов тайком. На шубу. Да, представь. Нет, я не знаю, сколько там еще.
Уже через час Нина Павловна сидела на их кухне и сверлила невестку взглядом, от которого рассада чахнет.
— Ты что, игроманка? — спросила свекровь, аккуратно поправляя брошь на вороте платья. — Зависимая? Это же симптом! У людей, которые набирают кредиты без спросу, голова не в порядке. Ты к психиатру ходила? Или ты просто воровка? Потому что брать деньги из семьи тайком это кража.
Лариса молчала, потому что ответить было нечего. Витя в тот вечер ушел спать на диван, а утром за завтраком сказал:
— Если у нас что-то отберут за твои долги, я подам на развод. Я не собираюсь начинать жизнь с нуля в сорок лет из-за твоего идиотизма.
Она тогда подумала: «Ну, машину отберут, подумаешь! У нас «Опель» старый» Но машина была совместной и если Лариса пойдет на банкротство, как советовал первый попавшийся юрист с сайта, то машину могут забрать. А Виктор на этой машине ездил на свой склад, где работал кладовщиком.
Они поехали к юристу вчетвером: Лариса, Виктор, Нина Павловна и мать Ларисы, Галина Степановна, которая всю дорогу рыдала и причитала: «Ах, доченька, что ж ты наделала!»
Юрист, пухлый мужик с родимым пятном на щеке, скучающим голосом объяснил, что да, при банкротстве реализуется имущество, да, если брак не расторгнут, то выделяется супружеская доля, да, есть варианты попробовать договориться с кредиторами, но с такими суммами вряд ли.
— В общем, — сказал юрист, обращаясь прямо к Виктору, — если не хотите терять машину — разводитесь и делите имущество сейчас. Долги ее, если не докажут, что деньги пошли на семью, тоже ее. Шуба это не предмет первой необходимости.
Нина Павловна аж засияла от такого вердикта.
— Витя, слышишь? Я же тебе говорила. Разводись, разводись немедленно. Чего ты ждешь? Она тебя до дыр прокредитует. Жить вы можете и так, без штампа.
Галина Степановна попыталась вякнуть, но Нина Павловна шикнула на нее с такой силой, что та замолчала и уставилась в пол.
На обратном пути в машине Виктор молчал. А когда приехали домой, сказал коротко, как ножом отрезал:
— Я подам заявление в ЗАГС. Сегодня же. Разводимся. Кольцо я носить не буду. Жить будем вместе, потому что ребенку нужен отец, но брака нет. Ты для меня теперь не жена. Ты соседка по квартире, которая оказалась слишком дорогой.
— А как же семья? — прошептала Лариса, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
— А никак. Ты сама все решила, когда подписывала бумажки, даже не сказав мне. Один раз обманула, значит будешь обманывать и дальше. Я не хочу жить с женщиной, которой нельзя доверять. Или, не дай Бог, останешься с Максимом одна, и поедешь загорать в Турцию с коллекторами за спиной?
Ничего нельзя было возразить, потому что в каждом его слове была жестокая, бескомпромиссная правда. И тогда она решилась.
Не спать с открытыми глазами до утра, не выть в подушку, не слышать, как за стенкой ее мужчина, но уже не муж, ворочается на скрипучем диване. Она подумала: «Я его напугаю. Я покажу, на что готова пойти, чтобы меня услышали. Он испугается, поймет, что довел меня до ручки, и передумает разводиться. Он же не зверь. Он любит меня. Просто сейчас обижен».
Эти мысли обволакивали, как теплая пена, не давая заглянуть в бездну собственной глупости. Лариса взяла из шкафчика новое лезвие. Виктор брился станком, а запасные пластины лежали в упаковке. Металл был холодным и легким. «Не больно, — сказала она себе, — главное — не глубоко, только чтобы кр.овь была, чтобы эффект». Она отвезла сына к матери, вернулась, выпустила кота в подъезд, и заперлась в ванной.
Первые порезы вышли мелкими. Она провела по левой руке — лезвие шло легко, словно по маслу, но выступило всего несколько алых капелек, и они сразу свернулись. «Не поймет, подумает, что кот поцарапал», — панически соображала Лариса. Она нажала сильнее, провела второй раз по тому же месту — и вот тогда пошло. Кро.вь потекла не струей, но активнее, заливая ладонь, капая на белый кафель, на ее любимый пушистый коврик. Стало не страшно, а тошно. От запаха закружилась голова.
Она прислонилась к стене, поджала ноги, чтобы удобнее было лежать, и приняла позу. Знаете, такую, как в дешевых сериалах — голова набок, рука свесилась, глаза полузакрыты. «Великая страдалица», — пронеслось в голове, и тут же стало стыдно от этого сравнения. Но отступать было некуда. Она уже слышала, как в подъезде хлопнула дверь, потом заскрежетал ключ в замке.
— Лара? — позвал Виктор из коридора. — Ты чего свет не включаешь? Максим у твоей матери?
Она молчала. Сердце колотилось так, что в ушах звенело. Надо было молчать. Пусть ищет. Пусть боится.
— Лара? — голос стал встревоженным. Шаги быстрые — сначала на кухню, потом в спальню, потом в коридор.
И тут дверь в ванную дернулась.
— Заперто? — Он забарабанил кулаком. — Какого хрена? Лариса, открой! Ты там слышишь меня?
Она молчала, глядя на свою руку, и чувствуя, как противно потеют ладони и как кружится голова на самом деле сильнее, чем она предполагала. Наверное, все-таки много крови вышло. Надо было меньше. Или больше? Теперь уже не разобрать.
— Открывай, я сказал! — взревел Виктор, и дверь затряслась от удара ногой. Замок был стареньким, и с третьего удара дверь распахнулась, ударившись ручкой о стену.
Муж замер на пороге. На лице его Лариса увидела такое, что даже на секунду забыла о своем представлении. Сначала — непонимание. Потом ужас. Самый настоящий, животный ужас, когда зрачки расширяются до пределов, а рот открывается, но не издает ни звука. А потом он заорал.
— ЛАРИСА! ЛАРИСА, ЧТО ТЫ НАТВОРИЛА?! ТВОЮ МАТЬ! — он кинулся к ней, схватил за руку, начал рассматривать разрезы. — Ты что, спятила совсем?! Крови-то, крови сколько! Чем ты резала-то? Лезвием?!
Она пыталась прикрыть глаза, изобразить бледную немощь, но голова кружилась по-настоящему, и она поймала себя на мысли, что если сейчас не вызвать скорую, то можно и в самом деле не проснуться. А этого она не хотела. Ни капельки.
— Вить, прости… я не могу так… — прошептала она с трудом.
— Молчи! Молчи, дура! Скорая! Нужно вызвать скорую! — он выхватил из кармана телефон, трясущимися руками набрал 112, и пока ждал ответа, продолжал орать, перекрывая собственные мысли: — Жена вены себе порезала, я не знаю, что делать! Нет, я не уверен, она в сознании! Кро.вь идет! Да, много! Приезжайте быстрее, умоляю!
Через пятнадцать минут приехали врачи. Молодой парень с зеленой сумкой и женщина в синей форме. Они ловко перехватили Ларису, пока Виктор стоял в коридоре, вцепившись в стену и дыша как загнанный конь.
— Глубоко, — сказала женщина, накладывая жгут. — Хорошо, что мы доехали быстро. В больницу, однозначно. Вы кто?
— Я муж, — выдавил Виктор побелевшими губами.
— Тогда собирайте вещи: паспорт, полис, телефон.
Ларису вынесли на носилках в подъезд. Соседка из тридцать второй, которая как раз несла мусорное ведро, вытаращилась на эту процессию и попятилась назад. В машине "скорой" Лариса вдруг очнулась и подумала: «Господи, как же я хочу жить. Я дура. Настоящая, конченая дура. Что я наделала? Максим. Я же оставила Максима у матери и даже не попрощалась. Если бы я умерла, он бы остался без матери. Которая наложила на себя руки из-за кредитов». Ей стало так мерзко от самой себя, что она чуть не зарыдала прямо на каталке, но врачи вкололи что-то успокаивающее, и мысли поплыли, как по маслу.
В больнице ей зашили порезы. Не так много, как можно было ожидать, но достаточно, чтобы рука болела и немела. Она лежала в палате на четвертом этаже, смотрела в белый потолок и ждала мужа. Его не было ни через час, ни через два. Нина Павловна звонила четыре раза, но Лариса, увидев её имя на экране, выключила звук. В десять вечера приехала мама, вся в слезах, и принесла апельсины и грелку.
— Дочка, доченька, как же ты так! — рыдала женщина, сидя на стуле рядом. — Что бы я без тебя делала? А Максим? Как же ты решилась нас бросить!
— Мам, а где Витя? — спросила Лариса пересохшими губами.
— Звонила ему, — мать сглотнула. — Сказал, что… что приедет завтра. Что ему нужно подумать.
— Завтра? — Лариса закрыла глаза. — То есть он не приедет сейчас.
— Нет, говорит, не приедет. Сказал… — Галина Степановна замялась, покусывая губу. — Сказал: «Пусть радуется, что в морг не увезли. Сил больше нет. Я с ней развожусь, и не просите».
— Ясно, — прошептала Лариса. — Ясно.
На следующий день её должны были выписать. Лариса сидела на койке, одетая в больничную пижаму, и ждала мужа. Она была уверена — приедет, не бросит. Пусть злой, пусть матерится, но заберет. Он поймет, что это был крик о помощи.
Пришла медсестра, бодрая тетка с певучим голосом, и сказала:
— Вас там внизу муж дожидается. Но какой-то… невеселый.
Лариса спустилась в холл. Виктор стоял у окна, в куртке, с каменным лицом, и даже не повернулся, когда она подошла. Она видела только его спину — широкую, напряженную, как струна.
— Вить, — позвала она тихо.
Он обернулся. Глаза у него были красные — то ли плакал, то ли не спал ночь, но в них стояла такая ненависть, что Лариса сделала шаг назад.
— Ты приехал за мной? — спросила она, хотя ответ уже знала.
— Я приехал, чтобы сказать тебе лично, — заговорил Виктор, и голос его был прерывистым, словно он сдерживался чтобы не заорать на весь холл. — Ты думала, что ты умная, да? Думала, я испугаюсь, передумаю разводиться, прибегу на цыпочках и скажу: «Ларочка, прости, я с тобой навсегда»?
— Я просто хотела, чтобы ты понял, как мне больно, — выдавила Лариса, чувствуя, как по щекам текут слезы.
— Понял? — Он усмехнулся, криво и страшно. — О, я отлично понял. Ты манипуляторша. Конченая, расчетливая манипуляторша. Ты не хотела умирать, ты хотела сделать мне больно. Устроить спектакль. Ты оставила ребенка у матери, потому что знала — дети не должны видеть такое. Но ты ведь не собиралась умирать, правда? Ты на что рассчитывала? «Вот он придет, увидит кро.вищу, испугается, бросится меня спасать, потом будет носить на руках и разводиться передумает».
— Нет!
— Нет? А что? Ты хотела умереть? Да? Тогда почему ты сделала это прямо перед моим приходом? Сидела и ждала, когда я приду. Специально выбрала время, чтобы я пришел с работы. Страшно тебе было? А ну признайся, страшно было, что помрешь по-настоящему?
Лариса молчала, потому что он говорил чистую правду. И эта правда обжигала, как кипяток.
— Страшно было, — прошептала она.
— Вот и правильно. Потому что это грань, Лариса. Ты поставила свою жизнь на кон в дурацкой игре, чтобы напугать меня. Ты что, думала, я после этого с тобой останусь? — Виктор приблизился, и она увидела, что его трясет. — Ты для меня теперь не просто должница и врунья. Ты намного хуже. И как с тобой жить? Ты, когда порезала себе руку, ты о Максиме думала? О том, что он останется без матери и будет знать, что его мамаша покончила с собой из-за шубы и кредита? А? Думала?
— Я думала, что исправлю всё, — прорыдала Лариса. — Что ты меня простишь.
— Ну вот, — Виктор сделал шаг назад и натянул на плечо лямку рюкзака. — Прощать я тебя не буду. Развод оформлю на следующей неделе. Жить вместе мы не будем. Можешь продавать шубу, можешь закладывать - мне плевать. Ты сама заварила эту кашу, сама и расхлебывай.
— Витя, ну пожалуйста... — она протянула к нему руку в бинтах, надеясь на чудо.
Он посмотрел на её забинтованную руку, на розоватые пятна, проступившие сквозь марлю, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Но только на мгновение.
— Иди к психотерапевту, Лара. Это не насмешка. Тебе правда нужна помощь. Только не от меня. Я не умею лечить людей, которые режут себя в ванной. Я вообще теперь ни в чем не уверен. Может, ты и на работу не ходишь, а кредиты берешь уже на игровые автоматы? Я тебя не знаю. Ты не та женщина, на которой я женился.
Он развернулся и пошёл к выходу, не оборачиваясь. Лариса осталась стоять в больничном холле и смотрела, как за ним закрывается тяжелая стеклянная дверь. На парковке он сел в свой «Опель» и уехал, даже не взглянув на окна больницы.
— Витя! — крикнула она вслед, но стекло было толстым, да и поздно уже. Его машина свернула за угол и исчезла.
Тут же к Ларисе подошла Галина Степановна, которая все это время стояла рядом и слышала каждое слово.
— Ну что, дочка, — сказала мать, сжимая её холодную ладонь. — Поехали домой. Я суп сварила. Будем жить дальше. Как-нибудь.
— Мам, — Лариса подняла заплаканное лицо. — Я правда дура? Ведь он прав. Я могла умереть. Я не хотела умирать, но могла. От потери крови, от дурости. Что со мной такое?
— Ты не дура, — устало ответила мать. — Ты отчаявшийся человек, который сделал глупость из страха потерять семью. И в итоге эту семью сама разрушила. Пойдем.
Они вышли на улицу, где накрапывал мелкий осенний дождь. Лариса на минуту остановилась, подставив лицо каплям, и подумала о том, что теперь у нее нет ни мужа, который раньше заворачивал края её шарфа в ветреную погоду, ни дома, куда хочется возвращаться, ни даже простого человеческого доверия. Только бинты на руке, тяжесть в груди и кредиты, которые никуда не делись. А самое страшное — ей нужно было посмотреть в глаза Максиму и объяснить пятилетнему ребёнку, почему папа больше не будет жить с ними.
Стеклянная дверь больницы захлопнулась с гулким стуком, отрезая последнюю иллюзию. Чуда не случилось. Никто не бросился ее спасать, носить на руках и прощать. Виктор сделал свой выбор, и этот выбор был окончательным, как приговор суда. Лариса посмотрела на бинты, подумала о том, что раны на руке заживут за пару недель, а вот всё остальное — вряд ли когда-нибудь. И, вздохнув, она пошла за мамой.