Моему другу Саньку посвящается!
После того как родственники его подруги отобрали у Санька его лакомую и сладострастную Таню, он на некоторое время закрылся и пропал из виду. С квартиры он съехал опять к матери, и лишь через некоторое время я увидел его вновь. Он изменился, стал задумчивым, и когда мы прогуливались по городу, он читал мне свои стихи, которые рождались у него прямо по ходу движения. Он и раньше что-то записывал и читал мне, но не так плодотворно, как сейчас. Теперь из него лилось просто как из рога изобилия. И всё так складно у него получалось: один шаг — одно слово, несколько шагов — готова целая фраза, начитанная в рифму, еще несколько шагов — и четверостишие готово. Дальше — больше. Честно говоря, мне было удивительно на это смотреть, как рождаются стихи.Я его спрашивал: «Как у тебя это получается?» — «Да не знаю, — говорил он сосредоточенно, — как-то само по себе, какой-то голос внутри меня надиктовывает, а я лишь озвучиваю». — «Так забудешь ведь, записывай». И он внял моему совету и брал на наши прогулки тетрадку с ручкой. Но не всегда у него это было, довольно часто мы просто прогуливались, знакомились с девушками или выпивали где-нибудь в парке и просто беседовали, и из него не выходило никаких рифм. Я спрашивал: «Почему не записываешь?» — «Да нет ничего, тишина, никаких внутренних голосов». А иногда просто несло его, я старался не отвлекать его, а он, шепча что-то, с довольно странным отвлеченным видом записывал свои строчки в помятую ученическую тетрадку. Я иногда даже уходил от него, чтобы оставить его с вдохновением наедине, и он при новой нашей встрече по бумажке мне начитывал свои новые стихи. Я не знаю, откуда у него это появилось, но, по-моему, после травмы головы он стал постепенно обретать дар поэта. Да и приступы эпилепсии у него участились параллельно с внутренним голосом. Иногда он целыми днями не выходил из квартиры, записывал свои строки днями и ночами, чем вызывал ворчание своей сугубо практичной и материальной матери, тети Лиды, которая не понимала его увлечения и ворчала: «На работу устроился бы, долго я тебя содержать буду, на сигареты каждый день просишь, да девок своих таскаешь, я на работу, а они в холодильник заглядывают». Санек ругался с матерью, уходил из дома, но денег у него не было, и он всецело зависел от нее, и поэтому возвращался опять к ней слушать ее ворчания. У нее был муж, неконфликтный черноволосый мужчина по имени Юра, на которого Санек всегда огрызался недовольно. Они разделились по комнатам, встречаясь только на кухне и с ненавистью глядя друг на друга. Санек постоянно жаловался мне на мать и на Юру, какие они тупые и мешают ему писать стихи и вообще не понимают его тонкой душевной организации. Но, повторюсь, деваться ему было некуда, девушки, которых он находил и читал им свои стихи, видя странного и безденежного парня, не хотели продолжать с ним отношения, вторгая его в глубокую депрессию. Но работать тем не менее даже при таком бедственном состоянии он не хотел и каким-то образом оформил бессрочную пенсию по инвалидности. Ну, эпилепсия у него на самом деле была, и поэтому комиссия признала его бессрочно инвалидом на всю голову его больную и выдала ему минимальное денежное содержание, которое все-таки как-то поддерживало его. В это время мы уже редко с ним виделись, у меня была своя жизнь, у него своя. Веселая и распутная молодость проходила, да и это были тяжелые 90-е годы, время перемен и талонов на продукты, кооперативных ларьков и задержек зарплаты.Каждый выживал как мог, и некогда уже было думать о высоком, и я трудился в поте лица на ниве искусства, чтобы как-то оставаться на плаву тогда. Я не знаю, как он увлекся религией, да, я ему рассказывал о своей работе у митрополита, о своих душевных исканиях и терзаниях, поисках смысла жизни и Бога в душе. Мы много обсуждали это, но какой-то склонности я у него не замечал, а тут как гром среди ясного неба я узнаю от него, что он хочет поступить в семинарию, что уже был в монастыре и хочет идти туда послушником, а потом и принять постриг. Я, конечно, был удивлен, когда увидел его с бородой и длинными волосами и совершенно другим взглядом на всё окружающее. Я видел, что он отходил от мира обычного, материального, и уходил в мир духовный, его душа стремилась туда, вверх, к Богу. Потом я увидел его в рясе и скуфейке, он приезжал за пенсией, и мы встретились и долго разговаривали, он рассказывал, что его приняли послушником в монастырь, там у него отдельная келья, ему, конечно, тяжел этот монастырский уклад после такой вольной и развращенной молодости, но он молится и в молитве замаливает свои грехи и грехи близких. И сказал мне:
— Знаешь, Володь, я думаю, кто познал жизнь духовную, кто испытал божью благодать и принял ее в свое сердце, тот никогда не вернется в этот мир. С этой благодатью не сравняться никакие самые изысканные и удивительные удовольствия этого бренного мира.
Я, конечно, был поражен переменами, произошедшими с Саньком, вместо веселого развратника я видел перед собой умудренного и духовно просветленного мужа, который уже познал благодать божью и сделал свой выбор. Я ему тогда подарил свою первую ученическую икону Спаса Нерукотворного, которую написал еще своей нетвердой рукой, когда обучался этому изящному и богоугодному ремеслу.
А через некоторое время он принял постриг с именем Феодосий и уже ходил только в монашеской одежде, я был у него в монастыре несколько раз, познакомился с наместником, разговаривал с братией в общей трапезной. Мне провели экскурсию по территории, я ходил рассматривал древние стены, которые монахи сами и восстанавливали, тяжело трудясь на строительных работах. Санек, то есть Феодосий, тоже работал там, но слабое здоровье его подводило, и он приезжал лечиться в город, показывая мне изувеченные ладони со скрюченными пальцами, создавалось такое ощущение, что его прибили, как Христа к кресту, а потом сняли, и эти раны затянулись, вызвав такие ужасные травмы. Он долго лечился, но по-монашески и с молитвой стойко принимал все физические недуги, потом опять насельничал там, в своей обители. Я долго его не видел, и как-то весной его мать, тетя Лида, позвонила мне и попросила перевезти его с вещами домой.- А что случилось? — поинтересовался я. - Да настоятель хочет его в дальний скит отправить, работать там по хозяйству, да у него сил нет, он не хочет, в общем, разругались они, и он домой просится. Эксплуатируют они его там.
Я, конечно, не отказал, и мы приехали на моем старом фордовском универсале прямо к братскому корпусу Космина монастыря в сорока километрах от Владимира по Юрьев-Польской дороге. Развернувшись багажником к дверям, я стал загружать багажник и салон сумками, пакетами и мешками, которые Феодосий с матерью начали носить из его монашеской кельи, но через какое-то время они пропали в стенах братского корпуса. А по машине забарабанил сильный весенний ливень, я сидел, ждал терпеливо, когда он закончится, но он не заканчивался, и я уже думал уехать и оставить их здесь. У меня были дела в городе, и поэтому я нервничал и переживал и всё больше склонялся к мысли уехать, оставив Феодосия в монастыре. Но дождь вдруг внезапно закончился, как и начался, и они вышли и сели в машину, и мы отправились в путь. Я подвез их к дому, помог разгрузиться, мы распрощались, Феодосий стоял с моей иконой, которую я подарил ему. А когда я стал отъезжать от его дома, он стоял и махал мне вслед. Это была наша последняя встреча, а через пару дней тетя Лида позвонила и, рыдая, сообщила, что Саша умер. И я сразу вспомнил, как во время дождя ко мне пришло жгучее желание уехать и оставить его в монастыре, ведь если бы я это сделал, он бы не выпил со знакомыми мужиками какой-то паленки во дворе и не почувствовал после этого себя плохо, что скорая, когда приехала, только констатировала его смерть. Отпевали его по полному монашескому чину в церкви при больнице, настоятель монастыря и братия пели очень красиво и торжественно заупокойную, провожая моего друга Санька в вечность. Он лежал строгий и спокойный в полном монашеском облачении и черном клобуке. Так закончилась его земная жизнь, и его приняло небо, все монашествующие попадают в Царствие Небесное и молятся за нас, грешных, оттуда, куда улетели, как птицы, их души!
P.S.Мой друг был натурой сложной и противоречивой,первая часть его жизни была озарена поисками любви которую он пытался найти в отношениях с прекрасным полом,он был женат три раза,бесчисленное количество романов и интрижек в которых он по настоящему любил,то есть проживал все фазы любовных отношений от легкого знакомства,вспышки страсти,сильной любви,планирования совместного быта,затем охлаждения отношений и тяжелого расставания..Иногда все это укладывалось в несколько дней,а в редких случаях и недель..После этого приходили следующие отношения и начиналось все сначала..Но в итоге он остался ни с чем и ушел к Богу и лишь там нашел свою любовь и успокоился,но уйдя оттуда он ушел и от Бога и мир материальный куда он вернулся просто убил его..По моему мнению это не просто так произошло,здесь он уже был чужд,это не его была среда обитания,поэтому так и произошло..А в память о нем я и написал эти воспоминания,где то смешные,где то похабные и противоречивые,но абсолютно честные и правдивые..Пакет со стихами его храниться у меня и со временем я опубликую их в память о том что жил такой парень..Любил,творил,писал и страдал..Просто жил на этой земле!
Моему другу Саньку посвящается!
После того как родственники его подруги отобрали у Санька его лакомую и сладострастную Таню, он на некоторое время закрылся и пропал из виду. С квартиры он съехал опять к матери, и лишь через некоторое время я увидел его вновь. Он изменился, стал задумчивым, и когда мы прогуливались по городу, он читал мне свои стихи, которые рождались у него прямо по ходу движения. Он и раньше что-то записывал и читал мне, но не так плодотворно, как сейчас. Теперь из него лилось просто как из рога изобилия. И всё так складно у него получалось: один шаг — одно слово, несколько шагов — готова целая фраза, начитанная в рифму, еще несколько шагов — и четверостишие готово. Дальше — больше. Честно говоря, мне было удивительно на это смотреть, как рождаются стихи.Я его спрашивал: «Как у тебя это получается?» — «Да не знаю, — говорил он сосредоточенно, — как-то само по себе, какой-то голос внутри меня надиктовывает, а я лишь озвучиваю». — «Так забудешь ведь, записывай». И он вн