В преддверии Дня Победы захотелось вспомнить военную драму «Жаворонок» (1964) режиссёров Никиты Курихина и Леонида Менакера (троюродного брата Андрея Миронова). Это не столько о войне, сколько о человеке в нечеловеческих условиях, где подвигом представляется сама жизнь. О том, что и один в поле – воин. Один танк – уже сила, но, кроме той брони есть сердце – оно и заставляет побеждать силы зла.
Итак, лагерь для советских военнопленных… К нашим ребятам фашисты относились максимально по-скотски. Полагаю, не потому что верили в расовые бредни о том, что славяне – это не вполне хомо-сапиенс. Всё иначе – они, увидев советских граждан лицом к лицу, быстренько разуверились в «арийской евгенике» - фрицам сопротивлялись такие же голубоглазые блондины/шатены, да ещё и обладающие колоссальной силой воли.
Наци ненавидели советских пленных именно потому, что те оказались не стадом, как их уверял Геббельс, но сплочённым воинством. Перед нами – прилизанный эсэсовец в исполнении Бруно Оя. Этакий господин, презирающий даже своих подельников. Он ходит по рядам, выбирая танкистов. Зачем? Для улучшения характеристик своих противотанковых орудий немцы использовали наши захваченные танки в качестве живых мишеней.
Теперь надобен экипаж смертников. В нём оказываются русские и один француз – из Сопротивления. Надо ли мириться с участью подопытных кроликов? Парни угоняют танк и наводят ужас на немецкий провинциальный городок. Причём, у них нет боезапасов – просто Т-34 с полными баками. Потрясающий момент – тридцатьчетвёрка вторгается в поместье некоей пруссачки и едет по полю, где работают советские Ost-Arbeiterinnen.
Там и девчата, и женщины. Все запылённые и замученные, но несломленные. Увидев танк, они бегут за ним с криком: «Наши!» Эта сцена – до слёз. Прусская помещица, хотя и пытается поигрывать кнутом, всё же растеряна и быстренько сваливает куда-то в своей бричке. Ворвавшись в типично-мелкий, уютненький немецкий город, танкисты совершают символическое действо – рушат памятник. Вот тут я не поняла – кому. Там возвышался некто с рогами и мечом.
Какой-то неведомый чёрт. Зная немецкое захолустье, я бы предположила, что на этом месте должен быть Фридрих Великий в треуголке да при шпаге, на коне – а можно и без коня. Это был бы реальный символ германского милитаризма – в Рейхе именно Фридрих считался «эталонным арийцем» на все времена. Но гораздо чаще попадаются монументы, изображающие местных курфюрстов – тоже из эпохи париков и ботфорт. А тут нечто невообразимое.
Впрочем, как олицетворение вселенского зла тот рогатый дьявол выглядел куда как выразительнее, чем галантный Фридрих или даже Бисмарк. Это – символическое уничтожение жестокости и безобразия, которыми был преисполнен «тысячелетний Рейх». Да, прочла тут в другом разборе, что это - тевтонский рыцарь. Быть может, и так, но очень уж условен. О, впрочем, я тут выступила в роли душнилы. Вернёмся к фабуле.
Да, весь экипаж погиб, но сумел вусмерть перепугать фашистов. Причём, последний из пацанов был застрелен, когда выбрался из танка, чтобы …убрать с дороги немецкого ребёнка. Дети – святые. Они пока ни в чём не виноваты. В этом было основное отличие нацистских «суперменов» от наших солдат – фриц, не задумываясь раздавил бы малыша и ехал бы дальше, напевая «Маленькую ночную серенаду» герра Моцарта. Почему жаворонок? Это – знак весны, возрождения и надежды. И – победы.
Зина Корзина ©