В этот раз сборник ранних историй.
Заглавная повесть.
"...с младенчества умел произвести тягостное впечатление о состоянии своего интеллекта...".
Рассказ от первого лица маленького горбатого подкидыша - о себе и товарище по несчастью. Нищий интернат для умственно больных (ещё сносный в начале 80-х) и гадание по ногтям.
"...всех детей звали по именам и только провинившихся или обгадившихся - по кличкам".
Неизбежная параллель с романом Мариам Петросян.
Ожидаемые насилие, жестокость, кровь и мистика; выход в большой "перестроечный" мир.
"...выразил надежду, что мы с достоинством поведём корабль разума сквозь рифы слабоумия к гавани материального благополучия".
Приключения криминальные, музыкальные и немного мистических - переход от вполне пелевинских добродушных саркастически-рассудительных интонаций к мраку и кошмару.
"Акварельная чернота небес сменилась синими тонами. Я шёл к машине без надежд и без страха".
Миниатюра о наследстве старого фокусника-неудачника; казнь голубя-сквернослова.
"Гнездятся на жиденьком солнце пенсионеры. Они дремлют, впившись жёлтыми лапками в колени, морщинистые веки не дрожат, и кажется, будто в их черепах вместо глаз - грецкие орехи". Красивая и смешная зарисовка "Фобия", за ней очередной обиженный ребёнок, выросший в матерящегося и помешанного на женщинах взрослого.
"Сквозь небесное сито лезут солнечные пальцы".
Поток сознания вроде бы, но цепляющий искренним, пусть и безнадежным стремлением преодолеть одиночество.
Море, часто появляющееся у автора.
Абсурдистская миниатюра об утоплении в ванне, и пара фантазий о Гражданской войне в духе "Хрустального мира".
"...приумолк, коротко задумавшись о причинах собственной тоски, которые, вместе с этим бесконечным пожаром за рекой, вечной сыростью и повальным пьянством среди офицеров, не поддавались никакому логическому объяснению".
Трагикомичная история заражения сифилисом от печатного слова.
Гибрид Гоголя и Кинга в рассказе про живущее своей жизнью ухо.
Жестокая иллюстрация принципа равенства в рассказе об активном недоумке, уверенном, что жизнь ему задолжала.
"...ничего не опасался и хватал жизнь руками, как немытые фрукты, наперёд зная, что если пронесёт, то найдётся с кого спросить".
Ёрнический апокриф, выглядящий злой пародией на сказки Ремизова.
Инкарнация Васисуалия Лоханкина - "шестидесятник" на коммунальной кухне в период осознания разрушения советской империи.
"...имел пренеприятнейшую особенность одновременно жрать и делиться новостями, сопровождая всё это пантомимой для наглядности".
Короткие, разной степени грязного цинизма истории эротомана, ревнивца и бойфренда проститутки (оказавшаяся историей любви).
Миниатюра об убийстве из ревности, а следом пародия на неё; фарс о несчастной и злобной судье.
Издевательский раблезианский педсовет; разнообразные сочетания желания и подозрительности в нескольких сюжетах, изрядно приправленных безумием.
Забавный рассказ об инициации в электромонтёры.
"Госпиталь" (одна из наиболее известных ранних) - одновременно наблюдательная, лаконичная, рассудительная и злая, с жуткой картиной, - эту небольшую повесть советских неоромантиков обязывать вслух читать, может попустит. Инфернальный антагонист, кинговский абсолютно - сгусток ненависти.
"В царящем сумраке все яркие краски схлынули с карты. Только молнии изредка плескали бледными чернилами на её серый глянец. Чётко видны были лишь пунктирные очертания пронумерованных республик. Обесцвеченная Родина в тот момент больше походила на мясницкое пособие с изображением коровьей туши".
Рассказ о сексе и оружии.
"Выстрел в упор часто заканчивается ранением навылет. Достигнув границы организма, пуля месяцевидно разрывает кожу. Красный Крест на входе и Красный Полумесяц на выходе - их союз более реален, чем иллюзорный комитет врачей в Женеве".
Ещё неустроенность, безумие, подготовка к суициду и занудство героя.
"...томики Майн Рида - Кампф подразумевался".
Много, ярко и иронично о детстве.
Рассказ со спором о ремонте и сексом; мирно начинающийся с поисков свадебного платья диалог об инцесте.
Сборник поразительно разнообразный и очень свободный - нет темы, к которой бы автор стеснялся приложить фантазию - но вульгарным или неприемлемым мной это не воспринимается.
Пожилой советский еврей и сны о концлагере.
Грань лирики и ёрничества не всегда очевидна, как в рассказе о письме молодой красавице.
Семейная история двух преподавателей и былина почти о лесном засранце напоследок.
В совокупности едва ли не самое яркое впечатление из многих уже прочитанных книг автора - разнообразно, неравноценно, отчасти отталкивающе, но непременно интересно