— Мне не нужна любовь, мне нужна здоровая генетика и чтобы к октябрю в доме был порядок, — пробасил за забором мужской голос, пока я возилась с рассадой.
Я замерла с лейкой в руках.
Голос за забором
Конец мая, восемь утра, земля ещё холодная после ночи, на мне Витина ветровка с подвёрнутыми рукавами, под ногтями чернозём. Тихо, птицы поют и шланг капает. И вот такое.
— Ты пойми, Лёш, — продолжал второй голос, помоложе,
— женщина должна знать своё место. Бери из приличной семьи, чтоб готовила, молчала и детей ещё успела.
— Именно, — ответил первый.
— Я уже список составил на три страницы. Всё учёл.
— Ну ты даёшь.
— А что? Бизнес без плана не строят. Семья то же самое.
Я поставила лейку на грядку. Медленно, чтобы не звякнула о бортик.
Новый сосед Алексей. Купил участок через забор полгода назад, приезжал на чёрном джипе, ходил в отглаженных брюках по нашей просёлочной грязи. От него пахло чем-то дорогим, терпким, и чуть-чуть мазутом, если ветер дул с его гаража. Автосервисы, его сеть по области. Соседки шептались: «разведённый» и «при деньгах», «а ведь ничего мужчина».
А я стояла в резиновых сапогах, в ветровке мужа, которого не стало два года назад, с грязными руками. И думала: ну, Верочка, вот и познакомилась.
Соглашение на веранде
На следующий день он пришёл к моей сестре. В костюме в наше СНТ, в субботу.
Мать открыла калитку так быстро, будто за ней стояла всю ночь.
Алексей сел за стол на веранде, поправил очки в тонкой оправе и выложил на клеёнчатую скатерть синий ежедневник. Раскрыл. Я стояла в дверях и видела: колонки «Плюсы» и «Минусы», ровный почерк с наклоном вправо, строчки пронумерованы.
— Зинаида Павловна, я человек прямой, — он хрустнул костяшками пальцев. Три пальца, подряд, щёлк-щёлк-щёлк.
— Считайте, что это собеседование, а не свидание. Вашей Наде двадцать четыре. Здоровье хорошее и характер спокойный. Меня это устраивает.
Надька сидела рядом и кусала губу. От неё пахло лилиями, она с работы, руки в цветочной пыльце. Смотрела в стол. Тонкие запястья, бледные, как стебли.
Мать расплылась. Зашуршала, засуетилась и полезла за парадными чашками, которые доставала два раза в год.
— Алексей Сергеевич, ну конечно, проходите... Сейчас чайку... У нас тут и варенье есть смородиновое...
— Зинаида Павловна, — он перебил мягко, но так, что мать замолчала на полуслове.
— Я оставлю вам соглашение о намерениях. Прочитайте на досуге, там всё по пунктам.
Я стояла в дверях. Смотрела на его начищенные туфли, которые тонули в щелях нашей рассохшейся половицы. На идеальную складку брюк. На то, как он листал ежедневник, будто годовой отчёт проверял.
Надя подняла на меня глаза. Одно мгновение. Вы же знаете этот взгляд, когда человек не кричит «спаси», но всем телом просит.
Руки у меня сжались.
Полынный чай
Я ушла на кухню, открыла шкафчик. Мимо ромашки, мимо мяты, мимо чабреца. Достала из дальнего угла сушёную полынь. Заварила. Горькая и густая, аж в носу защипало.
Вынесла на веранду. Поставила перед ним.
— Пейте чай. Домашний, целебный.
Он отхлебнул. Поморщился, челюсть напряглась, но виду не подал. Ладно, выдержка есть.
Потом я села. Достала из-под лавки старый медный таз для варенья, тряпку, пачку соды. И начала чистить.
Таз был Витин. Вернее, его матери. Тяжёлый, позеленевший, с вмятиной на боку. Я тёрла его содой, и он скрежетал. Визгливо, мерзко, как ногтем по стеклу.
У Алексея дёрнулось веко.
— Алексей Сергеевич, — я тёрла и смотрела ему в глаза,
— а скажите мне вот что. Сколько раз в неделю вы планируете хамить жене? Это по графику или по настроению?
Он открыл рот. И закрыл.
— Нет, правда. Вот у вас тут, — кивнула на ежедневник,
— «Плюсы» и «Минусы». А пункт «уважение» есть? Или это в графу «Лишнее» ушло? Между «чувством юмора» и «собственным мнением»?
Мать зашипела из-за двери: «Вера! Прекрати!»
— А в графике посещений маминых инфарктов, — продолжала я, не отрываясь от таза,
— сколько дней предусмотрено? Один или два? С оплатой больничного или за свой счёт?
Алексей хрустнул костяшками. Встал. Аккуратно взял ежедневник и закрыл.
— Вера... Николаевна. Вы не совсем правильно поняли.
— Я бухгалтер, Алексей Сергеевич. Двадцать лет стажа. Я цифры вижу насквозь. Вы пришли закупить товар по прайсу. Только у нас тут не склад.
Он ушёл. Шаги по дорожке, хлопок калитки и рокот мотора.
Таз я чистила ещё минут двадцать. Пальцы соскальзывали с меди, но не от волнения. От злости. От того, что Надька сидела как мышь, а мать уже подсчитывала его деньги.
Если сейчас промолчу, через месяц Надька будет ходить в его «золотой клетке» по струнке. А мать будет подсчитывать подачки и причитать, какой зять чудесный. Я посмотрела на его следы в грязи у крыльца и поняла: либо я его осажу, либо он нас всех купит оптом.
Пустое место в дорогом костюме
Утром столкнулись у магазина. Маленький, кирпичный, с облупившимся крыльцом и ценником «Помидоры 280/кг», написанным от руки фломастером. Он стоял у джипа, разговаривая по телефону. Увидел меня и сбросил звонок. Секунду помедлил. Подошёл. Пиджак расстёгнут, галстука нет, и вид такой, будто не спал.
— Вера Николаевна. Я хотел объяснить. Я не хам, просто честный. Другие мужчины думают то же самое, но врут и обещают луну с неба, а потом бросают. А я говорю как есть сразу. Чтобы потом никому не было обидно.
— Честный, — повторила я.
— Да.
— Честный, Алексей Сергеевич, это когда по глазам смотрят. А вы смотрите по прайсу. Человека рядом не видите. Видите строчку в таблице.
Он потёр переносицу под очками. Привычка. Наверное, так делал, когда баланс не сходился.
— Я просто...
— Вы пустое место в дорогом костюме. Только костюм настоящий, а внутри пусто.
У него дёрнулся глаз. Тот самый, левый. Сунул руки в карманы, постоял. Развернулся и ушёл. Не хлопая дверцей, аккуратно. Тихий гнев аккуратных людей.
Дома мать караулила у двери в халате с пионами.
— Верка! Ты что творишь?! У меня же долг сто восемьдесят тысяч! У Надьки ни копейки! А ты его пустым местом обзываешь!
— Мам. Надя за него не пойдёт.
— Да кто тебя спрашивает?!
— Я себя спрашиваю.
Мать хлопнула дверью. Посуда в серванте звякнула. По стене проехала трещина, старая, знакомая. Всегда, когда мать хлопала, трещина ширилась на миллиметр.
Надя сидела на кухне, крутила в пальцах сухую веточку лаванды. Тихо, привычно, как чётки.
— Вер, — сказала она, не поднимая глаз.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что ты ему про калькулятор сумела сказать. Мне бы так.
— Научишься.
Она улыбнулась. Краем губ, как будто не имела на это права.
Я вышла на крыльцо. Закурить бы. Но бросила, когда Вити не стало. Вместо этого перебирала пуговицы на его ветровке. Одна всё время отрывалась. Так и не пришила. Два года собиралась, а руки не поднимались: пришьёшь, и последнюю нитку к нему обрежешь.
Запись на последней странице
В воскресенье я нашла на веранде синий ежедневник.
Он лежал на перилах, между горшком с геранью и забытой чашкой. Мать сказала: Алексей заходил утром, спрашивал, нет ли лишних досок, забор поправить. Мать, конечно, расцвела, засуетилась и полезла в сарай. Досок не нашла, но кофе сварила.
Я взяла ежедневник. Хотела отнести. Честно. Но он раскрылся сам, на последней странице. Корешок был замят, будто эту страницу открывали много раз.
Почерк тот же, ровный, с наклоном вправо. Но колонок не было. Просто текст.
«Вера. 51 год. Глаза как у прокурора. Заставила меня чувствовать себя идиотом. Опасно. Притягивает. Первая за три года, от которой хочется не уехать, а остаться.»
Я закрыла ежедневник. Руки пахли его кожаной обложкой и чуть-чуть мазутом. Положила обратно на перила, точно на то же место, между геранью и чашкой. Долго смотрела на забор. На его участок, где свежий сруб и грядки ровные, как строчки в ведомости. Даже тюльпаны у него росли по линейке. Ну кто так живёт?
Стояла и думала: я ведь тоже когда-то верила, что жизнь можно по линеечке расчертить. Строила из себя железную, пока Витя не ушёл, оставив мне эти грядки да пустую кровать. Алексей не злой. Он просто подбитый, как и я, только броня у него из денег и цинизма. А у меня из сарказма и ветровки мужа.
Но если сейчас отступить, он решит, что всех можно купить. Что женщины делятся на тех, кто дороже, и тех, кто дешевле.
Разговор в саду
Вечером я нашла его у яблони. Он сидел на скамейке, на нашей стороне забора. Перелез? Обошёл? Не знаю. Сидел тихо, без телефона и ежедневника. Рубашка мятая, рукава закатаны, и руки у него оказались рабочие, с мозолями. Не только костюмы носит.
— Ваш ежедневник на веранде.
— Я знаю, — сказал он.
— Специально оставил.
Тишина. Где-то за три участка лаяла собака. Пахло яблоневым цветом, тяжело и сладко.
— Алексей Сергеевич. Надя за вас не пойдёт. И не потому что вы плохой человек. А потому что вы ищете не жену, а бухгалтерскую единицу. Штатную. С окладом в виде быта.
Он молчал. Пальцы сжались на колене. Потом, не поворачиваясь:
— Она слишком скучная.
— Вот и хорошо.
— А вот вы, Вера, кажется, любите риск.
— Я люблю, чтобы по-человечески. Без колонок. Без «плюсов» и «минусов». Просто... по-человечески.
— Моя бывшая тоже любила «по-человечески», — он сказал это тихо, глядя на траву.
— Вынесла из дома всё. Счета обнулила. Сказала: ты зарабатывай, ты ж умеешь.
Я помолчала.
— Ну. Я не она. Я вот в саду. С тазом для варенья и долгами матери.
Он почти улыбнулся. Улыбка кривая, неумелая. Как забор между нашими участками.
— У меня стажировка для Нади, — сказала я.
— Подруга в городе, цветочный бизнес. Надька уедет через неделю, будет заниматься тем, что любит. А не сидеть у вас в колонке «Плюсы».
— Вы это давно устроили?
— Месяц назад. Ещё до вашего списка.
Он помолчал. Длинная пауза, и где-то в этой паузе что-то щёлкнуло. Не костяшки.
— Я уже забыл, — он смотрел на яблоню.
— Ещё вчера забыл.
Калитка
Алексей чинил забор. Наш забор.
Снял пиджак, бросил на капот. Закатал рукава. Достал из багажника ящик с инструментами, потёртый, не новодел из магазина. Менял доски молча, ровно, по одной. Гвозди вбивал точно с двух ударов. Запах свежей сосны смешался с вечерним воздухом, и пахло вдруг как в детстве, когда отец строил нам беседку.
Мать выглядывала из окна и не понимала. Надя наверху собирала вещи в дорогу, напевала что-то тихое, весёлое, впервые за полгода.
Когда дошёл до третьей доски, вытащил из кармана сложенный лист. Тот самый список. Требования к жене, три страницы мелким почерком. Порвал на четыре части. Сунул обрывки в карман.
— Чтобы не мусорить. Потом сожгу.
Бывает так: ждёшь кого-то, а прилетает «хозяин жизни» с калькулятором. И только когда даёшь ему от ворот поворот, он вдруг начинает видеть в тебе человека, а не строчку в ведомости.
Я сняла Витину ветровку. Повесила на гвоздь у двери. Впервые за два года.
Заварила чай с мятой. Не с полынью. Вынесла две чашки.
Молча поставила на перила.
Он посмотрел на чай. Потом на меня. Потом снова на забор.
— Калитку тут можно сделать. Если хотите.
— Можно, — сказала я.
— Если будете стучать, прежде чем входить.
Он кивнул и взял чашку.
Забор стоял новый и ровный. А между досками, ровно посередине, осталось место под калитку.
Тёплый вечер, яблоня цветёт и чай с мятой. И мужик с молотком, который впервые за сорок восемь лет понял: любовь в колонку «Плюсы» не запишешь.
А вы бы согласились? На контракт вместо чувств и на порядок вместо тепла?
Я не согласилась. А калитку мы всё-таки сделали.
Вера молодец, что таз достала. Я бы на её месте ещё и варенье сварила, прямо при нём, чтобы он час сидел и слушал, как булькает. Но вот что меня зацепило: он же ежедневник специально оставил. Специально! Хотел, чтобы она прочитала. Не такой уж калькулятор.
Я тут каждый день с рассказами, подписывайтесь. Завтра ещё расскажу.