Из коробки выпала книжка в синей обложке. Я не сразу поняла, что это.
Зоя Львовна попала в больницу неделю назад, и я возилась с её документами для налогового вычета на лечение. Тимур принёс мне свою папку – сказал, чтобы я взяла оттуда справки 2-НДФЛ за прошлый год. Лежала она в плотной картонной коробке из-под обуви, перетянутой канцелярской резинкой.
Я сидела на полу в нашей маленькой гостиной, передо мной стопками лежали бумаги. Тимур уехал к матери в Чехов на выходные – заменить замок и привезти ей вещи из дома.
Книжка соскользнула из-за стопки выписок и шлёпнулась на ковёр. Сначала я даже не сообразила – какая-то старая ерунда мужа, ещё с прошлых лет валяется. Подняла, повертела в руках. Тонкая, в синей обложке, с тиснёным гербом. Сберкнижка.
Потом я открыла её.
И мне стало холодно ладоням.
На имя Полины Гайдамак. Открыта девятого марта две тысячи двадцать третьего года. И ниже – на имя Артёма Гайдамак, тоже девятого марта.
Я помнила эту дату не потому, что у меня хорошая память на цифры. Я бухгалтер, у меня хорошая память на цифры по умолчанию. Я помнила её, потому что мы расписались седьмого марта две тысячи двадцать третьего. Через два дня после нашей свадьбы он пошёл и открыл счета на детей.
Я сидела на ковре и листала страницы. Регулярные взносы. Каждый месяц одна и та же сумма. Двадцать одна тысяча. Двадцать одна. Двадцать одна. Без пропусков. Без задержек.
За два с лишним года – чуть больше пятисот тысяч на двух детей.
Я закрыла книжку. Положила её обратно в коробку. Потом достала. Снова положила. Снова достала. Я не понимала, что мне с этим делать прямо сейчас. Внутри было очень тихо.
А потом нашла рядом ещё одну вещь – зелёную картонную папку. Тёмно-зелёную, с надписью фломастером, печатными буквами: «ДЕТСКОЕ».
Я не стала её открывать. Этого было уже достаточно.
***
Я сидела на кухне с чашкой остывшего чая. Передо мной на круглом белом столе лежала сберкнижка. Купили мы его в первый месяц после свадьбы. У моего края тянулась одна царапина – Артём в прошлом году пытался резать хлеб без доски и пропилил пластик. Меня тогда это насмешило.
А сейчас я смотрела на синюю обложку и пыталась сложить в голове цифры.
Я бухгалтер. Я работаю в строительной фирме, я веду весь учёт по двум объектам, я каждый день считаю чужие деньги. Я знаю, сколько стоит бетонная плита, сколько стоит гипсокартон, сколько берёт за смену кровельщик. Я считаю всё.
Только своё за эти два года я не считала.
А зачем? Мы же семья. Так он мне сказал в феврале две тысячи двадцать третьего, когда мы сидели в кафе на Варшавском шоссе и он предложил пожениться. Мы тогда говорили обо всём – про детей, про квартиру, про планы. Я спросила: а как с деньгами?
– Алименты мне платить некому, – сказал он. – Их мать умерла. Дети мои. Значит, расходы общие. Будем складывать – будем вместе тянуть.
Я согласилась. Тогда мне это показалось правильным. Честным даже. Я въехала в это с открытым сердцем.
Я достала из ящика стола свой старый калькулятор. Он у меня ещё со студенческих лет, кнопки западают, цифра пять стёрта почти полностью. Я к нему привыкла, как к старому коту.
И начала считать.
Школа Полины – десять тысяч в месяц на питание, кружки, рабочие тетради. Платила я. Со своей карты, через приложение, оплата автоматически каждое первое число.
Танцы Полины – три с половиной тысячи в месяц. Я.
Бассейн Артёма – четыре тысячи. Я.
Логопед Артёма, два раза в неделю – восемь тысяч в месяц. Я.
Продукты – мы условились по очереди. Я делала большую закупку в выходные, он – в будни по мелочи. По факту я тратила в три-четыре раза больше, чем он.
Зимние куртки в прошлом году – я.
Велосипед Артёму на день рождения – я.
Брекеты Полине – мы пополам, но «пополам» у нас вышло так, что я заплатила первый взнос сорок тысяч, а он потом возвращал по десять каждый месяц, и до сих пор не вернул всё.
Поездка детей в Карелию летом – я.
Я считала с десяти вечера до полуночи. Цифра выходила и не выходила. Я перепроверяла, потому что мне не верилось.
За двадцать четыре месяца я внесла в этот дом восемьсот сорок две тысячи рублей. Только в детей и в общий быт. Не считая ипотеки, которую я закрыла своими деньгами ещё до знакомства с Тимуром.
А он за то же время отложил детям пятьсот четыре тысячи. На счёт, о котором я не знала.
Я положила калькулятор на стол. Откинулась на спинку стула. И поняла одну неприятную вещь.
Он не врал. Он действительно складывал. Просто складывал не туда, куда я думала.
Я не спала ту ночь. Лежала и думала.
Самое странное было в том, что я не злилась. Я ждала, что внутри меня сейчас прорвётся что-то – ярость, обида, желание разбить чашку об стенку. А этого не было. Было только большое тихое удивление. Как будто я два года жила в одной комнате, а сейчас вошла и увидела, что одна стена – не стена, а нарисованный задник. И за ним другая комната, в которую меня не звали.
И ещё было неприятное ощущение, что я сама в этом виновата. Я же ни разу не спросила. Я доверяла. Я выросла на «доверять – значит не лезть в чужие документы». А оказалось, что не лезть в чужие документы – это значит остаться без своих.
Тимур приехал в воскресенье вечером. Усталый, в строительной куртке, от него пахло холодом и автобусом. Зашёл, разулся, поцеловал меня в висок – он всегда так делал, наклонялся ко мне сверху на свои десять градусов. Он у меня высокий, и плечи у него идут чуть вперёд, привычка нагибаться к детям, чтобы говорить с ними на их уровне. Эта привычка его и красит, на самом деле. Он всегда выглядит так, будто слушает.
– Как мама? – спросила я.
– Лучше. На той неделе выпишут. Замок поставил, шкаф с балкона вытащил, лампочки поменял. Слушай, я голодный, как собака.
Я разогрела ему ужин. Он ел и рассказывал про маму, про её соседей, про то, что в Чехове опять перекопали центральную улицу. Я слушала и кивала.
Сберкнижку я не достала. Я её спрятала обратно в его коробку. Я ещё не знала, что буду делать.
– А с документами что? – спросил он. – Нашла справки?
– Нашла. Завтра отвезу в налоговую.
– Умница ты у меня.
Он сказал это так просто, между двух ложек супа. И эта обычность меня доконала. Я поняла, что не смогу промолчать. Но и говорить с ним прямо сейчас я тоже не смогу. Я сначала должна понять, как это вообще получилось. Откуда это вылезло.
А единственный человек, который мог мне это объяснить, лежал в больнице в Чехове.
***
Я поехала к Зое Львовне через три дня после находки. В среду, прямо после работы. Сказала Тимуру, что хочу навестить маму одна, без него и без детей, посидеть подольше, поговорить по-женски. Он удивился, но не возражал.
– Передавай ей привет, – сказал он. – Скажи, чтобы кота моего не баловала.
У Зои Львовны действительно жил кот – серый, толстый, с одним рваным ухом. Я привезла ей помидоры, творог и три книжки. Зоя Львовна – из тех женщин, которые в больнице читают, а не смотрят сериалы.
Я зашла в палату. Она лежала у окна, в синем халате поверх казённой рубашки, и читала. Увидела меня – тут же отложила книгу. Руки у неё были сложены на животе, как всегда: правая поверх левой, пальцы переплетены.
– Веронька, – сказала она. – Что-то случилось.
Я не ответила сразу. Села на край соседней кровати, выложила пакеты на тумбочку.
– Почему вы решили, что что-то случилось?
– Потому что у тебя такое лицо, какое у моей подруги было, когда она узнала про любовницу мужа.
Я фыркнула. Она была прямая, моя свекровь, иногда до неприличия прямая, и за это я её любила.
– Любовницы нет, – сказала я. – Есть другое.
И я ей рассказала. Про коробку, про синюю книжку, про девятое марта, про двадцать одну тысячу в месяц, про мой калькулятор и восемьсот сорок две тысячи. Я говорила быстро и тихо, как будто докладывала на планёрке. Без интонаций. Я, наверное, и сама ждала, что она будет защищать сына – мать же.
Она дослушала. Помолчала. Потом протянула руку и накрыла мою.
– Веронька, – сказала она. – Я ведь это всё уже видела. С Алёной.
Я подняла на неё глаза. Я даже не ожидала, что она так сразу всё поймёт.
– С первой женой?
– Да. Только она мне об этом не рассказывала. Я сама догадалась, поздно. Когда её уже не было.
Зоя Львовна откинулась на подушку. Голос у неё стал ниже.
– У него с детства это в голове сидит. У отца его так было. Деньги делятся на «общие» и «детские». Детские – неприкосновенные, на них копится «на будущее», на учёбу, на квартиру, на свадьбу. А общие – это всё остальное. И вот «всё остальное» как-то само собой получается, что тянет жена. Потому что она же мать.
– Но я не мать, – сказала я. – Я мачеха.
– А он этого не различает, Веронька. Для него это одна и та же роль. Раз ты с детьми живёшь под одной крышей – значит, ты «мать в широком смысле». И значит, обеспечение «текущей жизни» – на тебе.
– Он мне этого не говорил.
– А он сам этого словами не понимает. Это у него на уровне «как должно быть». Как у людей, которые крестятся, не зная, в какую сторону.
Я молчала. Меня поразило не то, что она его выгораживает. Меня поразило то, что она его не выгораживает. Она просто описывает.
– И с Алёной так было?
– И с Алёной так было. Она работала в детском саду воспитателем, зарплата – слёзы. Тимур уже тогда был прорабом, получал в три раза больше. Но «детское» – откладывалось. А продукты, кружки, врачей, ремонт сапог – всё она тянула со своих копеек. Она у меня сидела на кухне, в две тысячи восемнадцатом, когда у неё гастрит обострился. И мне жаловалась. А я ей сказала: «Алёнка, ты мужу скажи. Прямо. Он же не злодей, он просто привык».
– А она сказала?
– Не знаю. Она через два года умерла. Так и не успела, наверное.
Зоя Львовна замолчала. Мне стало неудобно сидеть, я встала, прошлась по палате, выглянула в окно. Двор у больницы был серый, мокрый, голые липы.
– Я говорила ему сама, – сказала Зоя Львовна за моей спиной. – После Алёны. Сказала: сын, ты не повторяй. Если женишься – сначала договорись, как делите. А он мне ответил: «Мам, я с Вероникой уже всё обсудил. Она согласна».
Я повернулась.
– Что обсудил?
– Что детские расходы – на нём. А общие – пополам.
Я посмотрела на неё. Зоя Львовна глядела на меня в ответ, и я увидела, что она поняла. Что «общие пополам» в его голове означало «общие складываются», а в моей голове – «общие делятся». И эти две версии расходились, как трещины на льду.
– А «детские» на нём – это значит на счёте? – спросила я.
– Это значит на счёте, Веронька. Не на школе и кружках. На счёте, который они получат в восемнадцать лет.
Я села обратно на кровать.
– То есть он искренне считает, что тянет детей.
– Он искренне считает, что обеспечивает их будущее. А настоящее – это вы вдвоём. Только он не подумал, что «настоящее» – это девяносто процентов всех денег. А его «будущее» – всего десять.
Я сидела и молчала. Я ждала, что внутри меня прорвётся злость. Не прорывалась. Прорывалась только усталость – такая тяжёлая, что у меня даже заломило шею.
– Вы знаете, что он открыл этот счёт в месяц нашей свадьбы? – спросила я. – Через два дня.
Зоя Львовна вздохнула.
– Не знаю. Но не удивляюсь. Он же думает, что это правильно. Расписался – сразу подумал о детях. У него в голове это – знак ответственности.
– А обо мне?
– А о тебе, Веронька, он думает, что вы партнёры. Он же не делит «моё» и «твоё». Он реально считает, что у вас всё общее. Просто у него «общее» – это что осталось после «детского». А у тебя «общее» – это что есть.
Я кивнула. Я поняла. Но мне не стало легче.
– Что мне делать? – спросила я.
Зоя Львовна посмотрела на меня долго.
– Веронька, я не Алёна. Я тебе не скажу «терпи». Я тебе скажу другое. Скажи ему. Прямо. С калькулятором. Чтобы он увидел цифры. Он не глупый. Он просто слепой к этому. А слепых лечат не криком, а светом.
***
Я ехала из Чехова в маршрутке полтора часа. За окном тянулись поля, серые, мокрые, с рваными остатками снега по краям. Был октябрь, низкое небо, и в маршрутке пахло бензином и чьей-то мокрой собакой.
Я думала о том, что на самом деле произошло с моей жизнью. И поняла главное.
Я не злилась на Тимура. Я не считала его злодеем. У него правда не было злого умысла. Он любил меня и любил детей, и в его голове он действительно «складывал» – на их будущее. Он был хороший отец и хороший муж в том смысле, в каком его этому научили.
Но он никогда не подумал обо мне как о третьем человеке в этих расчётах.
В его голове было два узла: «дети» и «всё остальное». И я попала во «всё остальное», вместе с продуктами, ипотекой, кружками и врачом-логопедом. Я была не партнёр. Я была функция.
И вот это меня и разъело. Не пятьсот тысяч на счетах. А то, что я в его таблице была не строкой, а ячейкой.
Я приехала домой в половине десятого. Дети уже спали. Тимур сидел на кухне, что-то печатал в телефоне. Поднял голову, улыбнулся.
– Как мама?
– Хорошо. Скоро выпишут.
Он встал, налил мне чаю, поставил передо мной на стол. Знакомый круглый белый, с царапиной у моего края.
Я смотрела на него и думала: сейчас или потом.
Потом, решила я. Я слишком устала. И мне нужно было сначала всё подготовить.
Подготовка заняла у меня неделю.
Я не люблю спонтанных разговоров. Я бухгалтер. Я люблю, когда у меня есть таблица. Я взяла свой ноутбук и составила файл. Excel. Две колонки: «Тимур» и «Вероника». Двадцать четыре строки – по месяцам с марта две тысячи двадцать третьего по октябрь две тысячи двадцать пятого. По каждой строке – две суммы: что внёс он, что внесла я.
Я перебрала все квитанции из почтового ящика. Я выгрузила выписки со своей карты за два года. Я нашла его переводы между нашими счетами – он мне иногда отправлял «на продукты», тысяч пять-шесть, я записала каждый. Я не хотела его подставить. Я хотела, чтобы цифры были честные.
К концу недели у меня был файл. На последней строке стояло: Тимур – пятьсот четыре тысячи (на сберкнижки детей) плюс двести шестнадцать тысяч (его участие в общем быту, переводами и наличными). Я – восемьсот сорок две тысячи (на быт, школу, секции, врачей, одежду, отдых).
Разница – четыреста с лишним тысяч.
Я распечатала файл. Положила на стол. И вечером в субботу, когда дети ушли к моим родителям с ночёвкой, я подождала, когда Тимур вернётся из бани с другом.
Он вошёл, румяный, в распахнутой куртке, с пакетом из «Магнита». Положил пакет на пол, увидел распечатку на столе. Увидел сберкнижку рядом. Замер.
– Что это? – спросил он.
– Сядь, – сказала я. – Это разговор.
Он сел напротив меня. Куртку не снял. Я видела, как он смотрит на синюю обложку – ещё не понимает, но уже чувствует, что это что-то про него.
– Это сберкнижки детей, – сказала я. – Я нашла их в твоей коробке, когда искала справки для вычета.
Он молчал.
– Открыты девятого марта две тысячи двадцать третьего. Наша свадьба была седьмого. Через два дня после нашей свадьбы ты пошёл в банк и завёл два счёта – на Полину и на Артёма. И с тех пор каждый месяц ты переводишь туда двадцать одну тысячу. Это пятая часть твоей зарплаты.
Он опустил голову. Тут же потёр лоб ладонью.
– Веронь, я хотел тебе сказать. Я просто думал, что ты знаешь.
– Откуда я могла знать?
– Ну я же говорил. Что детские деньги – на мне.
– Тимур, – сказала я. – «Детские деньги на мне» – я думала, это значит, что ты платишь за их школу, за бассейн, за брекеты Полины, за курсы английского, за зимние куртки. А ты под «детскими деньгами» имел в виду счёт, который они увидят в восемнадцать лет.
Он молчал.
Я подвинула к нему распечатку.
– Это таблица. По месяцам. С марта две тысячи двадцать третьего. В левой колонке – ты. В правой – я. Внизу итог.
Он взял лист. Долго смотрел. Я видела, как у него двигается челюсть.
– Восемьсот сорок две, – сказал он тихо.
– Да.
– А я – двести шестнадцать.
– Да. Не считая сберкнижек.
Он положил лист обратно на стол.
– Я не знал, – сказал он. – Я думал, у нас как-то более-менее ровно. Мы же не считали.
– Мы не считали, потому что я думала, что мы складываем поровну.
– Но ты же сама согласилась, – сказал он. – Помнишь, в кафе? Ты ведь сказала «хорошо».
И тут меня прорвало. Не криком. Тихо.
– Тимур, – сказала я. – Я согласилась на «складывать пополам». А ты понял это как «ты складываешь сюда, а я туда». Ты ни разу за два года не спросил меня, сколько я трачу. Ты ни разу не показал мне свои счета. Ты ни разу не сказал «давай посмотрим вместе, как у нас идёт». Ты просто решил за меня, как мы делим. И решил так, как тебе удобно.
– Мне не удобно, – сказал он. – Мне честно. Я считал, что детям я обязан больше, потому что они мои.
– Да. А я кому обязана?
Он посмотрел на меня. И в его глазах я увидела то, чего никогда раньше не видела. Я увидела, что он впервые за два года думает обо мне как о человеке, у которого тоже есть бюджет. До этого момента в его голове я была не строкой, а фоном.
– Ты мне ничего не обязана, – сказал он.
– Тимур, я обязана. Я обязана была твоим детям одеваться, есть, ходить в школу, лечить зубы, учить английский. Они мне не родные. Я их полюбила. Я их полюбила и поэтому платила. Но я платила одна. А ты копил. И вот в этом разница.
Он молчал долго. Очень долго. Я видела, как он смотрит на распечатку, на свою сберкнижку, потом на куртку, которую так и не снял, и я понимала, что он впервые в жизни видит свою семью со стороны.
– Я не злодей, Веронь, – сказал он наконец.
– Я знаю, что ты не злодей. Если бы ты был злодей, мне было бы проще. Я бы собрала вещи и ушла. А ты не злодей. Ты просто меня не видел.
Он сел на табуретку и долго молчал. А потом сделал то, чего я от него никогда не ожидала.
Он встал. Прошёл в коридор. Принёс свою старую сумку с документами. Достал из неё ещё одну книжку – такую же синюю, как те, что я нашла. Положил на стол передо мной.
– Это моя, – сказал он. – Тоже с две тысячи двадцать третьего. Я туда тоже откладывал. Не так регулярно, как детям, и поменьше – когда удавалось. Хотел тебе на день рождения отдать через десять лет, на какую-нибудь большую штуку. На путешествие. На машину. Не знаю.
Я взяла книжку. На моё имя. Девятое марта две тысячи двадцать третьего. Тот же самый день.
– То есть ты в один день открыл три счёта.
– Да.
– И тоже мне не сказал.
– Да.
Я положила книжку рядом со сберкнижками детей. Три синие обложки на белом столе. Я смотрела на них и не могла понять, что я сейчас должна чувствовать. Это было одновременно нежно и обидно.
– Тимур, – сказала я. – Ты сделал мне сюрприз через десять лет вместо того, чтобы поговорить со мной сегодня.
Он опустил голову.
– Так меня учил отец. У него к маме была такая же сберкнижка. Он ей её отдал на серебряную свадьбу, на двадцать пятый год. Она сказала «спасибо» и весь вечер плакала. Я ведь думал, это от радости. А мама мне потом сказала – она плакала, потому что эти деньги ей нужны были двадцать лет назад, когда мы с братом росли в одних кроссовках на двоих.
Он поднял голову. Я увидела, что у него мокрые глаза.
– Я повторил. Слово в слово.
Я встала. Подошла к нему. Положила руку ему на плечо.
– Не плачь, – сказала я. – Мы это переделаем.
Мы говорили до трёх ночи. Это был самый длинный разговор за наши два с лишним года.
Тимур сначала защищался, потом обижался, потом замолкал, потом снова защищался. А потом, ближе к двум, он начал говорить – впервые за всё это время – о том, как было после смерти Алёны.
Как он остался один с двумя детьми, шесть и три года, и понял, что должен «обеспечить будущее». Что в его голове это превратилось в навязчивую идею – чтобы у них было «на потом». Что он работал на двух стройках, что брал халтуры по выходным, что складывал каждый рубль. И что когда встретил меня, он подумал – вот, наконец-то, у детей будет «настоящее». У них будет мама. А «будущее» – это его задача, его долг, его одинокая колонка.
– Я не делил тебя из жадности, – сказал он. – Я делил тебя из страха. Я боялся, что если я не отложу детям, я их подведу. И не подумал, что отложить можно из ОБЩЕГО, а не за твой счёт.
Я слушала и понимала, что он говорит правду. Что в его голове это была не схема обмана. Это была схема ужаса. Ужаса вдовца, который один остался с маленькими детьми и решил – «больше никогда».
– Тимур, – сказала я. – Ты их не подведёшь. Они не лишатся ни рубля. Просто давай теперь делать это вместе.
– Как?
И тут я достала свой блокнот.
Я бухгалтер. У меня всегда есть блокнот.
– Смотри, – сказала я. – У нас будет три счёта.
Он смотрел на меня внимательно.
– Первый – «детское». Твоё. Как было. Туда идёт пятая часть твоей зарплаты. Это твоё право и твой долг как отца. Я сюда не лезу.
– Хорошо.
– Второй – «моё». Туда идёт пятая часть моей зарплаты. Это моё, на меня, на мою старость, на то, что я захочу. Ты сюда не лезешь.
– Хорошо.
– И третий – «общее». Туда мы вдвоём кладём остальное. С него идут все расходы – продукты, кружки детей, школа, врачи, отпуск, ремонт, всё. И мы каждое первое число месяца садимся за этот стол и смотрим, что там. Вдвоём. Открыто.
Он молчал.
– Согласен?
– Согласен. Веронь, прости меня.
– Я тебя простила, – сказала я. – Просто давай больше так не будем. Я не хочу через двадцать пять лет получить от тебя сберкнижку и плакать.
***
Прошёл месяц.
Был ноябрь, серый, мокрый, с первым снегом, который не лежал. Зоя Львовна вышла из больницы, переехала к нам на пару недель – Тимур настоял, чтобы она восстанавливалась под нашим присмотром. Кот её мы тоже привезли, и он дрался с нашей кошкой за подоконник.
В субботу утром мы с Тимуром сели за круглый белый стол. Перед нами лежали три папки. Одна – тёмно-зелёная, картонная, с надписью фломастером: «ДЕТСКОЕ». Старая. Та самая, которую я нашла в коробке. Вторая – новая, синяя пластиковая, с распечатанной наклейкой: «ЛИЧНОЕ В.» – моя. Третья – тоже новая, красная, с наклейкой: «ОБЩЕЕ».
Тимур открыл ноутбук. Я диктовала. Мы заводили общий счёт онлайн, оба прикладывали свои паспорта, оба подписывались. Через сорок минут всё было готово. Я ввела первую сумму – по двадцать тысяч с каждого. Сорок тысяч общих денег.
– Это на ноябрь, – сказала я. – Продукты, садик у соседки за то, что она забирает Артёма из школы, бензин, бытовая химия. Остальное добавим, если не хватит.
Тимур кивнул.
Потом он сделал то, ради чего, наверное, всё это и было.
Он достал из своей сумки ту самую синюю сберкнижку – на моё имя, открытую девятого марта две тысячи двадцать третьего. Положил её поверх красной папки «ОБЩЕЕ».
– Это вношу сюда. Полностью. Сейчас там сорок две тысячи. Это будет нашим стартовым.
Я смотрела на тонкую книжку на красной папке. На белом столе с царапиной у моего края.
И вдруг поняла, что мне больше ничего не страшно. Не страшно, что я – мачеха. Не страшно, что я плачу за чужих детей. Они теперь не чужие. И платим мы вдвоём.
Я не убрала книжку. Я положила свою ладонь сверху, его ладонь – сверху моей. Зоя Львовна вошла на кухню в халате, увидела нас, очень коротко улыбнулась.
– Бухгалтерия, – сказала она. – Я вам сейчас чай поставлю. С яблочным пирогом.
Я подняла голову.
– А кто пирог пёк, Зоя Львовна?
– Я. Ночью. Не спалось. Думала – может, у вас всё-таки получится.
И я поняла – у нас получилось. Не потому, что мы много говорили. А потому, что мы наконец начали считать вместе.