Вера уже третью неделю жила в состоянии натянутой струны. Каждое утро начиналось с того, что она открывала глаза и вспоминала, что сын пропал. Но пропал не по-настоящему, а как будто его украли, вынули из него душу, а взамен засунули болванку.
Поначалу, когда Женя три года назад собрался на свидание, Вера даже обрадовалась. Парню двадцать семь, хватит уже в холостяках бегать, квартира своя, машина есть, работа хорошая, чего ждать. Он тогда сказал: «Мам, я познакомился с девушкой, Оксаной, завтра в кино пойдём». И ушёл.
А вернулся через неделю, и вернулся не один, а с ней. И как-то так получилось, что они уже живут вместе. Сын даже не спросил разрешения, а просто поставил перед фактом.
Вера тогда смолчала, вроде Женя взрослый человек, не лезть же ей. И потом месяц за месяцем она не лезла, даже когда Оксана начала командовать в квартире сына, будто это она там хозяйка.
Первые звоночки были глупыми, но обидными. На день рождения бабушки Женя всегда звонил с самого утра, приезжал с цветами, сидел до вечера. А тут звонит восьмидесятилетняя Клавдия Ивановна, мать Веры:
— Верка, а чего это Женя меня не поздравил? У меня ж вчера день рождения был.
Вера очень удивилась. Как же так, он всегда помнил! Позвонила сыну, а трубку взяла Оксана. Голос сладкий, как приторный компот:
— Вера Павловна, Женечка на работе устал, вы уж не беспокойтесь, я передам.
И не передала. Через три дня Вера уже сама к сыну поехала. Женька сидел с виноватым лицом:
— Мам, извини, замотался.
Вера тогда поджала губы, но уехала молча. Бабушка, Клавдия Ивановна, оказалась зорче: «Чуешь, Верка, неспроста это. Девка-то с характером, с ухватом, мужика от родни оттягивает». Вера Павловна отмахнулась — материнская ревность, всё ей мерещится, надо быть мудрее, не лезть, не лезть.
А потом Женька перестал приезжать один. Совсем. Если Вера звала его на ужин, он привозил Оксану. Если просила помочь с тяжёлыми сумками — Оксана оказывалась рядом. Если Вера пыталась поговорить с сыном с глазу на глаз, Оксана вдруг вспоминала что-то важное, требовавшее его немедленного присутствия, — то ключи потерялись, то лампа перегорела, то она уронила телефон и экран разбился. И Женька, Женька бросал всё и бежал к ней, как дрессированный пёс, даже не глядя на мать. И самое страшное — он перестал возражать. Тот самый Женя, который в пятнадцать лет устроил скандал из-за того, что мама выкинула его старое кресло, этот Женя молчал, когда Оксана в его же квартире переставляла мебель, продавала его вещи на «Авито» и говорила, какие друзья ему не подходят, а какие подходят.
Вера попыталась поговорить с Оксаной по-хорошему. Сказала: «Оксаночка, а может, Женя недельку у меня поживёт, отдохнёт. Что-то он бледный последнее время»
Оксана улыбнулась язвительно и ответила: «Вера Павловна, все хорошо, вы не волнуйтесь. Я за ним слежу, витаминки даю, всё нормально».
— Да я не про витаминки, — Вера Павловна тогда ещё держалась. — Я про то, что он человек, ему нужно иногда с матерью побыть, без свидетелей.
— Он сам не хочет, — отрезала Оксана, и в голосе впервые проступило что-то такое, отчего Вера почувствовала себя маленькой и ненужной. — Если бы хотел — пришёл бы. Вы не давите на него, а то я ему скажу, и он вообще к вам ходить перестанет.
И Вера сдалась тогда. Сдалась и ушла, и дома проплакала всю ночь, а Клавдия Ивановна, маленькая, сухонькая, с острыми глазами, сказала: «Говорила я тебе, девка с характером. Теперь она им командует, а ты на лавочке сиди и нос вытирай».
Но Вера не могла просто сидеть. Она стала замечать больше: Женя перестал смеяться своим прежним громким смехом, перестал спорить, перестал жестикулировать, когда рассказывал что-то. Теперь он говорил тихо, оглядываясь на Оксану, и если она незаметно качала головой, он замолкал на полуслове.
А потом они продали квартиру. Женину квартиру, которую сам купил, в которой делал ремонт, выбирал каждую плитку, каждую ручку на дверях. Продали тихо, без спросу. Вера к сыну, а сын молчит. Оксана в трубку своим сладким голосом: «Ах, вы не знали? Мы переезжаем, Вера Павловна, в Питер. Там перспективы. Да, квартиру мы уже продали, хорошую цену взяли, так что не волнуйтесь, у Женечки всё отлично».
И машину продали. «Тойоту», которую Женя мыл каждое воскресенье, как ребёнка. «Переезжаем, не нужна», — сказала Оксана, и Женька кивнул. Кивнул, как китайский болванчик.
Следующие полгода Вера жила в информационном вакууме. Сын звонил раз в две недели, говорил ровным, ничего не выражающим голосом: «Мам, всё хорошо, работа есть, ипотеку взяли. Оксана свою студию открывает, дизайн одежды. Она талантливая, ты не представляешь».
Вера представляла. Она представляла Оксану, которая никогда не работала ни дня, пока Женя пашет за двоих, чтобы платить за ту самую ипотеку, которую они, оказывается, тоже взяли. И зачем, если квартиру продали за четыре с лишним миллиона? Где деньги? На что ушли?
— Женя, — сказала она однажды в телефонном разговоре, — а ты счастлив-то хоть?
Женька ответил слишком быстро и слишком бодро: «Конечно, мам, всё отлично, ты не переживай». И Вера услышала на заднем плане Оксанино: «Скажи ей, что мы приедем на Новый год. Скажи!»
Но на Новый год они не приехали. Отмазались: Оксана заболела, а он не может её оставить. Вера тогда взяла билеты сама и полетела в Питер. Впервые в жизни, никогда там не была, а тут ради сына.
И вот это был шок. Она помнила своего Женю широкоплечим, с румяными щеками, с крепкой шеей. А прилетела и увидела тень. Женя встречал её в аэропорту, и Вера сначала прошла мимо, потому что не узнала. Худой, бледный, под глазами синева, скулы торчат, а глаза пустые, как выгоревшие лампочки. Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. Обнял её, и Вера нащупала под курткой лопатки, острые, как крылья.
— Боже мой, Женя, ты что, не ешь совсем?
— Ем, мам, всё нормально, просто на нервах, работы много.
— Какая работа? Ты когда последний раз в отпуске был?
— Мам, — он оглянулся, будто Оксана могла вырасти из-за угла прямо в аэропорту, — не начинай, пожалуйста. Она пирог испекла к твоему приезду.
Оксана встречала на пороге в шелковом халате и с идеальным макияжем. Обняла Веру Павловну, чмокнула в щёку, пахнув дорогими духами, и повела на кухню. А там магазинный пирог, просто переложенный на блюдо. Вера промолчала.
Весь день она пыталась остаться с сыном наедине. Хоть пять минут. Не получилось. Оксана придумывала одно за другим: «Женя, посмотри, там стиральная машина сигналит», «Женя, а покажи маме ваш новый проект — ну, тот, который ты делаешь на компьютере», и садилась рядом, клала руку ему на колено, и он замирал, и все разговоры умирали. А вечером они смотрели фильм. Вера краем глаза видела, как сын подносит ложку ко рту и забывает открыть рот, так смотрит в одну точку. Как будто его подменили. Как будто из него выкачали всю волю, оставив пустую оболочку, которая только и умеет, что кивать и говорить «да, дорогая».
Ночью, когда все легли, Вера не спала. Слышала из комнаты какие-то шорохи, потом приглушённый голос Оксаны. И вдруг — всхлип. Короткий, сдавленный. Женькин. Вера Павловна вскочила, подошла к двери. Тишина. Потом опять голос Оксаны, но теперь уже чётко: «Не смей. Не смей ныть при ней. Ты понял? Устроишь истерику — я уйду. И ты останешься один, никому не нужный, никчёмный». И наступила такая тишина, что было слышно, как в раковине капает вода.
Вера Павловна не пошла туда. Стояла, прижавшись лбом к дверному косяку, и плакала беззвучно, потому что поняла: это не просто «она командует». Это что-то другое. Это как будто у сына украли душу, а вместо неё вставили чип, и Женька идёт, куда велят, даже если велят в пропасть.
Она улетела через три дня, ничего не добившись. В аэропорту Женя стоял бледный, как смерть, целовал её в щёку и шептал: «Мам, всё нормально, правда, не переживай, мы сами разберёмся».
И тогда Вера побежала по бабкам.
Первая была баба Люба, толстая, в цветастом платке, с руками, похожими на копчёные колбасы. Баба Люба принимала в тесной кухне, пахло луком и старостью, на столе лежали карты, потрескавшиеся от времени. Вера выложила всё, как на духу: про сына, про Оксану, про тот ночной всхлип, про пустые глаза. Баба Люба слушала, кивала, потом разложила карты, пошептала, и лицо у неё сделалось серьёзное, даже злое.
— Есть приворот,— сказала баба Люба голосом, не терпящим возражений. — И не простой, а кровный. Сделали на крови, на слёзах. Кто-то из её родни помогал, мать или бабка, тут уж старые руки работали, не молодые.
— Это точно? — выдохнула Вера.
— Точно. У него защиту содрали, волю забрали, теперь она на нём как паук сидит, и чем больше он ей отдаёт, тем сильнее привязка. А вы — вы для неё враг, потому что вы его последний якорь. Она вас от него отрезала. — Баба Люба посмотрела прямо в глаза. — Снимать надо. Дорого, долго, не факт, что сможем, сил у него мало осталось.
— Сколько? — спросила Вера Павловна.
— Пятьдесят.
— Тысяч?
— Тысяч, конечно. Работа не простая, я через свечи, через яйца, через обратку ходить буду. Может и откат быть.
Вера отдала пятьдесят. Баба Люба дала ей наговоры на соль, на воду, на три свечи, которые надо жечь в определённые дни, и велела принести фотографию сына. Вера приносила, молилась, сыпала соль на порог своей квартиры и представляла, как Оксанина власть трескается, как Женя прозревает. Прошёл месяц. Ничего.
Сын звонил ровно тем же голосом, бодро-пустым. Оксана пару раз скидывала фото — они на фоне какой-то выставки. Женька улыбается, но улыбка натянутая, как резинка, которая вот-вот лопнет. Вера пришла к бабе Любе снова.
— Не работает, — сказала она.
Баба Люба развела руками: «Сильная ведьма работает, я бессильна, ищи другого мастера». И пятьдесят тысяч не вернула, конечно.
Вера нашла другую ведунью. Та жила в частном секторе, в доме с петухами, и брала не деньгами, а продуктами и тем, что «сердце подскажет». Баба Зина долго водила над фотографией Женьки куриным яйцом, потом разбила его в стакан с водой, и желток встал столбиком, а вокруг побежали кровавые нити.
— Ой, матушка, — сказала баба Зина, крестясь, — да его там уже почти не осталось. Он как овощ, понимаешь? Питается через неё, дышит через неё. Она ему энергию перекрыла, на себя перетянула. Это не приворот даже, это подселение, это хуже.
— Что делать? — спросила Вера Павловна, чувствуя, как немеют пальцы.
— А ничего, — баба Зина покачала головой. — Я слабая. Ему нужен мужик, нужен сильный деревенский ведун, кто с покойниками работает. Или батюшка особенный, чтоб с чином изгнания. А я так, по мелочи.
Вера оставила бабе Зине трёх кур и два килограмма гречки и поехала дальше. Теперь она искала уже не на остановках, а через знакомых, через сарафанное радио, через тех, кто «знает одного человека в Урюпинске». Она обзванивала объявления в газетах, ездила на другой конец города к какой-то тёте Гале, которая рисовала мелом круги на полу и пила водку во время обряда, а потом уснула прямо на ковре, и Вера ушла, заплатив две тысячи. Потом была баба Рая из Рязани, к которой она ездила на поезде семь часов, и баба Рая долго плевала через левое плечо и начитывала на бутылку святой воды, а потом сказала, что снимет приворот за сорок тысяч, но только если Вера привезёт вещь Оксаны — трусы или волосы. Вера, конечно, не могла этого сделать.
Потом был какой-то дед Арсений, который называл себя шаманом, хотя жил в обычной двушке в панельном доме и пахло от него не дымом, а табаком. Дед Арсений долго тряс бубном, купленным в «Детском мире», и впал в транс, из которого вынырнул через полчаса с вердиктом: «Поздно, мать. Он уже на крючке, она его не отпустит. Её бабка, что померла три года назад, работает через могильную землю. Тут только если её саму убрать, а это грех». Вера вскочила и ушла, потому что слово «убрать» прозвучало слишком громко.
Клавдия Ивановна все эти метания наблюдала с тревогой и скепсисом. Когда Вера в очередной раз вернулась домой с красными глазами, Клавдия Ивановна сказала:
— Верка, ты ума лишилась? Ты так все деньги перетаскаешь, на хлеб не останется.
— А что мне делать? — закричала Вера. — Сидеть и смотреть, как она из моего сына труп делает? Ты не видела его глаз, мама! Он пустой внутри! Он как зомби!
— Я видела, — Клавдия Ивановна поджала губы. — Я ещё в молодости такое видала. У нас в деревне одного так уводили. Только его спасли — мужика нашли, который отчитки делал по старым книгам.
— Где? У кого? — Вера Павловна вцепилась в мать. — Где искать, говори!
— Не кипятись. Того нет, а другой есть. Ты слышала про Марию Степановну в Саратове? Говорят, она такие привороты ломает, что мужик потом даже имени её не помнит.
Вера Павловна не слышала. Но она нашла. Через три дня она уже сидела в электричке до Саратова, сжимая в кармане фотографии Женьки и Оксаны, бутылку крещенской воды и заговорённое бабушкино колечко, на всякий случай. Мария Степановна оказалась женщиной лет семидесяти, с властным лицом, в строгом платье и с такой интонацией, будто она профессор университета, а не бабка. Принимала она в чистой комнате, с иконами в углу и с какими-то странными предметами — черепками, старыми монетами, пучками трав.
— Садитесь, — сказала Мария Степановна. — И не плачьте. Слёзы здесь не помогают. Говорите суть.
Вера рассказала. Про квартиру, про переезд, про пустые глаза, про то, как сын похудел до состояния скелета, про его ночной всхлип, про то, что он перестал спорить, перестал смеяться, перестал быть собой. Мария Степановна слушала молча, потом попросила фотографии, разложила на столе, накрыла платком, долго сидела с закрытыми глазами. Потом вздохнула тяжело, как печь в доменной тягой.
— Тяжёлый случай, — сказала она. — Я вижу чёрную нить от неё к нему, она идёт из солнечного сплетения, и нить эта не одна. Их три. И узел на каждой. Делала не она сама, а её бабка, покойница. То есть мать её матери — так, да? — она уже на том свете, и это самое плохое. Покойника привязать сложнее, зато отвязать почти невозможно, потому что спросить не с кого.
— Но вы можете? — голос Веры Павловны сорвался.
— Могу попробовать, — ответила Мария Степановна. — Но это будет стоить дорого. Сто двадцать тысяч. И вы должны понимать, что я не даю гарантий. Если ваш сын не хочет избавляться, а судя по тому, что он весь в её воле, подсознательно он боится её потерять больше, чем потерять себя, то я ничего не сделаю.
— Он хочет, — сказала Вера Павловна. — Я знаю. Он внутри хочет.
— Будем надеяться. Приезжайте через неделю, я сделаю на него отчитку на расстоянии, а вы будете жечь свечи в определённые часы и читать «Отче наш» сорок раз подряд.
Вера Павловна отдала сто двадцать тысяч. Последние накопления, которые она копила на похороны, но какая разница, похороны подождут. Она вернулась домой, приготовила всё, как велела Мария Степановна, и целую неделю жила как в лихорадке: она вставала в три утра, зажигала три свечи, ставила фотографию Женьки и читала, читала, читала молитвы, пока язык не начинал заплетаться.
И через три дня — о чудо — Женя позвонил сам, без напоминания. Голос у него был не таким ровным, а каким-то растерянным, как будто он пытался вспомнить, зачем позвонил.
— Мам, — сказал он. — Как ты?
Вера едва не закричала от радости: он спросил «как ты»! Он не говорил так полгода! Всегда отвечал на вопросы, но никогда не задавал сам.
— Женечка, я хорошо, а ты? Ты как?
— Да нормально... — пауза. — Немного голова болит. Странно. Оксана говорит, что у меня температура, но я не чувствую.
— Может, ты приедешь? — осторожно спросила Вера Павловна. — Отдохнёшь у нас. Бабушка внука хочет видеть.
— Да... может, и приеду. Я Оксане скажу.
И повесил трубку. Вера прыгала по кухне, как девчонка, обнимала Клавдию Ивановну, которая сдержанно улыбалась. Сработало! Мария Степановна — гений! Ещё несколько сеансов — и Женька вернётся, бросит эту ведьму, выберется из ипотеки, начнёт жить заново!
Но через два дня Женя перезвонил, и голос был снова чужой.
— Мам, я не приеду, — сказал он. — Оксана сказала, что ей одной страшно, и вообще у нас важные дела по студии.
— Какие дела? Женя, ты сам хотел! Ты сам сказал, что приедешь!
— Мам, не дави, — и в его голосе прорезалось что-то жалкое. — Она расстроится, я не могу.
Вера положила трубку и разрыдалась, а Клавдия Ивановна стояла рядом и молча гладила её по голове.
Мария Степановна, когда Вера Павловна ей перезвонила, только вздохнула: «Я же говорила, что не даю гарантий. Значит, она снова защиту поставила, и мою работу сбила. Нужно работать с вашим сыном напрямую, но это уже не сто двадцать, а двести пятьдесят. И надо, чтобы он сам согласился. Привезёте его — сделаем».
Но как его привезти? Он не соглашался ни на что, он даже разговаривать не мог без Оксаниного разрешения.
И вдруг, неожиданно, как гром среди ясного неба, Женя объявился сам. В середине ноября, в субботу, на пороге квартиры Веры стоял её сын. Один. Без Оксаны.
Вера чуть не упала, когда открыла дверь. Женька был всё такой же худой, с запавшими глазами, но одет чисто, и в руках цветы.
— Мам, — сказал он, и голос его дрожал. — Я приехал.
Она кинулась ему на шею, плакала, целовала, тянула в квартиру, усаживала за стол, а Клавдия Ивановна уже семенила к плите. Вере казалось, что случилось чудо. Она собиралась звонить Марии Степановне, чтобы та приезжала. Но сначала надо поговорить с сыном, сначала выяснить, как и почему он вырвался, ведь это же шанс.
Они сидели на кухне, пили чай с малиновым вареньем — Женька всегда любил малиновое, — и Вера Павловна осторожно, боясь спугнуть, спросила:
— Жень, а как ты приехал? Она отпустила?
— Мам, — он отставил чашку и посмотрел на неё усталыми, но странно спокойными глазами. — Я просто сел на поезд и приехал.
— Так она же убьёт тебя, когда узнает! — вырвалось у Веры, и она тут же прикусила язык, потому что прозвучало слишком драматично.
— Не убьёт, — Женька усмехнулся — впервые за долгое время, и усмешка вышла горькой, но живой. — Она теперь другая стала. Спокойнее.
— Другая? — не поняла Вера Павловна.
— Мам, — Женька вдруг взял её за руку, и его пальцы были холодными, как лёд. — Я тебе кое-что скажу. Только ты не кричи. Хорошо?
Вера замерла. Клавдия Ивановна, стоявшая у плиты, тоже замерла, так и застыла с половником в руке.
— Она беременна, — выдохнул Женька. — Срок небольшой, недель восемь. Мы в прошлом месяце узнали. Мам, я буду отцом.
Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Вера Павловна смотрела на сына, и внутри неё что-то рухнуло. Не то чтобы она не хотела внуков — она хотела, очень, даже мечтала. Но не так. Не от этой женщины. Не от ведьмы, которая выпила из её сына все соки, превратила его в тень, продала его квартиру, его машину, его жизнь, а теперь ещё и ребёнком его привязала.
— Ты... — голос её сел. — Ты рад?
Женя пожал плечами, и в этом пожатии было столько обречённости, что Вера Павловна поняла всё без слов.
— Я не знаю, мам. Она плакала, когда сказала. Она вообще первый раз при мне плакала. Сказала, что это подарок судьбы, что теперь мы настоящая семья. — Он замолчал, потом добавил тихо: — И что если я уйду, она сделает аборт.
Вера смотрела на сына и не узнавала его. Перед ней сидел чужой человек, который когда-то был её мальчиком, который сам купил квартиру и машину, который спорил с ней на каждом шагу, который громко смеялся, рассказывая дурацкие анекдоты. Теперь от него осталась оболочка, и даже эту оболочку привязали к беременной ведьме, и он не мог уйти, потому что ребёнок — это святое, это кандалы на всю жизнь.
— Женя, — сказала она наконец, и голос её звучал твёрже, чем она ожидала. — Ты хочешь этого ребёнка?
Он долго молчал. Потом покачал головой — едва заметно, так, что если бы Вера не смотрела в упор, не заметила бы.
— Я хочу, чтобы всё это кончилось, — сказал он шёпотом. — Но уже не кончится. Она никогда меня не отпустит. А теперь и ребёнок. Мам, я в ловушке.
Вера обняла его, прижала к себе, чувствуя лопатками острыми, как ножи, и над его головой, поверх его коротко стриженного затылка, встретилась взглядом с Клавдией Ивановной. Мать смотрела на неё так, будто говорила: «Ну что, дочка, поняла теперь, с кем имеешь дело?»
— Ты уйдёшь от неё, — сказала Вера. Не спросила, а сказала.
— Не могу, мам. Ребёнок. Как я брошу беременную женщину?
— Да она же сломала тебя! — закричала Вера Павловна. — Она из тебя человека вынула.
Клавдия Ивановна тихонько вышла из кухни, плотно закрыв за собой дверь. Внутри остались только мать и сын.
Женя закрыл лицо руками. Когда он убрал ладони, глаза у него были мокрые, но не заплаканные, а как будто вымытые изнутри.
— Она в Питере одна сейчас, — сказал он. — Я сказал, что на сутки. Если я не вернусь завтра, она начнёт названивать, потом приедет сама. Ты не представляешь, что она умеет. Она может заставить человека сделать что угодно. Она меня уже три раза заставляла писать тебе гадости, а потом удаляла, не отправляла, но я помню, что писал.
— Что? — Вера Павловна побледнела. — Что ты писал?
— Что ты мне никто. Что я хочу, чтобы ты отстала. Что я ненавижу наше детство. Всякое. — Он сглотнул. — Я писал это её голосом, мам. Она говорила, а мои пальцы печатали. Как будто не мои.
Вера не выдержала. Она разрыдалась, но не истерично, а той тихой, взрослой болью, когда плачут не от обиды, а от бессилия. Потом вытерла лицо фартуком, налила себе стакан холодной воды, залпом выпила.
— Слушай сюда! Ты поедешь обратно. Сделаешь вид, что ничего не было. Не перечь ей, не зли её. Я не знаю, сколько это займёт, но я не успокоюсь, пока ты не выберешься.
— А если не выберусь? — спросил Женька, и голос его был тихим, как у ребёнка, который боится темноты.
— Выберешься, — сказала Вера Павловна. — Или она сдохнет. Прости меня, господи, но если она сдохнет — я грех на душу возьму.
— Мам, не говори так.
— А что мне говорить? Я видела твои глаза в аэропорту, Женя. Ты тогда уже был наполовину мертвый. Она из тебя жизнь высасывает, как вампир. С ребёнком будет ещё хуже — она через ребёнка тебя крепче привяжет. Это не семья, это секта из двух человек, где она бог, а ты жертва.
Женька молчал. Потом встал, подошёл к матери и обнял её, и она почувствовала, как дрожит его тело.
— У меня поезд в три часа, — сказал он в её плечо. — Я должен успеть.
Она заплакала снова. И когда поезд унёс Женьку обратно в Питер, в ту самую клетку с розовой ванной и беременной хозяйкой, Вера Павловна стояла на перроне и смотрела вслед, и в голове у неё уже созревал план: она выяснит, откуда родом эта Оксанина бабка, найдёт её могилу, наймёт самого дорогого мастера России, продаст всё, что у неё есть, даже квартиру и золото, которое ей свекровь оставила. И она вытащит сына. Вытащит или умрёт.
— Не успокоюсь, — прошептала она, глядя на исчезающий хвост поезда. — Пока не разлучу его с этой проклятой ведьмой. Даже если для этого мне придётся самой лезть в ад.