Удивительное всё-таки явление — человеческая святая вера в то, что любую хитрость можно завернуть в красивый, шуршащий фантик от конфеты, и абсолютно никто вокруг не заметит подвоха.
Мы, люди, почему-то наивно полагаем, что обвели весь мир вокруг пальца.
Нам кажется, что если говорить приторным, мягким голосом, хлопать ресницами и преданно смотреть невинными глазами в лицо собеседнику, то окружающие автоматически отключат критическое мышление, логику и здравый смысл.
Особенно этим грешат мужчины, которые вдруг решили, что они непризнанные гении финансовых махинаций.
Последний месяц мой муж Вадим источал такое количество заботы и патоки, что у меня начал дергаться глаз.
Он приносил мне свежие круассаны, покупал мои любимые эклеры и смотрел на меня взглядом преданного спаниеля. Того самого, который только что сгрыз ваши любимые итальянские туфли, но очень надеется на прощение авансом.
Но в природе существует один забавный, неумолимый и весьма жестокий закон акустической кармы.
Заключается он в следующем: то, что задумывалось как гениальная тайная манипуляция, коварный план или тихий кулуарный сговор, обязательно прозвучит вслух.
Причем прозвучит в самый неподходящий, самый катастрофический момент из возможных.
И чаще всего безжалостным транслятором выступает тот, от кого этого предательства ожидаешь меньше всего.
Наш серый африканский жако по имени Сократ — это не просто птица.
Это покрытый перьями циник с интеллектом уставшего от жизни трехлетнего гения и безупречной дикцией диктора центрального телевидения старой школы.
Сократ достался мне в наследство от эксцентричного дядюшки вместе с антикварным комодом и легкой склонностью к мизантропии.
Если бы у Сократа был паспорт и право голоса, он бы наверняка голосовал за принудительное расселение людей на другие планеты. Желательно, за пределы Солнечной системы.
— Люди — идиоты! — любил философски замечать Сократ, глядя, как мы с Вадимом пытаемся собрать стеллаж из ИКЕА.
— Венец творения, как же! Инструкцию читай, примат! У тебя деталь лишняя осталась. Пилите, Шура, пилите!
Обычно он развлекал нас тем, что виртуозно копировал гудение работающей микроволновки. Из-за этого я бегала на кухню раз по пять за вечер.
Иногда это был скрип несмазанной входной двери или надрывный кашель соседки снизу. А порой он издевался над нашим флегматичным котом, мяукая жутким басом из-под дивана.
Но последние три дня Сократ явно и очень сосредоточенно репетировал новую премьеру. Он сидел нахохлившись, с видом шекспировского актера перед выходом на сцену театра «Глобус».
Сидя на своей массивной деревянной жердочке и презрительно лузгая элитные кедровые орешки, он периодически выдавал странную фразу.
С очень специфической, просительной, почти угодливой интонацией:
— Пусть подпишет, она не читает.
Сначала я, грешным делом, подумала, что птица просто нахваталась фонового шума.
Я часто включала по вечерам какой-нибудь слезливый сериал про тяжелую женскую долю, раздел имущества и коварных изменщиков просто для фона, пока гладила белье.
Мало ли, кто там кому что в телевизоре подписывает.
Но Сократ не унимался. Он начал развивать тему, явно импровизируя и добавляя от себя ядовитые комментарии:
— Пусть подпишет, она не читает! — выдавал он в точности голосом Вадима.
А затем тут же переходил на свой обычный скрипучий тембр:
— Ха-ха! Наивная чукотская девочка! Глазки-то умные, а в голове сквозняк! Давай, подмахивай не глядя, пока дают! А то яхту не на что купить!
Я лишь пожимала плечами, думая, что телевизор окончательно испортил птице воспитание.
К тому же в среду утром Вадим действительно подсунул мне какую-то стопку квитанций за коммуналку со словами: «Родная, там в конце надо подпись поставить для управляющей компании, я опаздываю, черкани не глядя, а?».
Я тогда отмахнулась, сунула бумаги в ящик стола и благополучно о них забыла.
— Сократ, прекрати нести чушь, — сказала я ему в четверг.
— Сама ты чушь! — парировал жако, ловко переворачиваясь вниз головой и зависая, как серая летучая мышь.
— Доверяй, но проверяй! А лучше сразу к адвокату иди! Ой, сюси-пуси, муж пришел! А кто-то там бумажки прячет! Кар-р-р! Недолго фраер танцевал!
Наступил долгожданный вечер пятницы. Конец тяжелой рабочей недели.
На кухне стоял просто одуряюще прекрасный, густой аромат настоящей, основательной русской еды.
Никаких вам модных диетических салатиков, безвкусных авокадо-тостов или легких перекусов с безглютеновым магазинным печеньем. Я решила устроить праздник живота.
На широкой, проверенной годами чугунной сковороде громко и аппетитно шкварчала молодая картошечка.
Она была щедро, от души перемешана с настоящими, собранными в лесу, а не выращенными в подвале, белыми грибами.
Картошка удалась на славу: золотистая, с идеальной поджаристой, хрустящей корочкой, обильно присыпанная сверху мелко нарубленным свежим укропом, отдающим летней свежестью.
Сократ с высоты своего вольера внимательно наблюдал за кулинарией, переступая с лапы на лапу.
— Белые грибы? Ну-ну. Гуляем, бояре! — саркастично комментировал птиц. — Прощай, талия! Здравствуй, необъятный зад! Ты бы лучше так договоры читала, как картошку жаришь! Ищи подвох в соусе!
Рядом, в глубокой глиняной миске ручной работы, ждали своего часа хрустящие, пупырчатые бочковые огурчики с ядреным чесноком и зонтиками укропа.
От одного их вида текли слюнки.
А на массивной деревянной доске лежало нарезанное идеальными полупрозрачными ломтиками упругое, тающее во рту соленое сало с нежными мясными прожилками.
Ужин обещал быть основательным, непоколебимым и внушительным — прямо как мои личные границы.
— Сало! Сплошной холестерин! — не унимался Сократ. — А потом мы плачем на весах: «Ой, у меня кость широкая!» Широкая кость, ага, и майонез вместо крови! Жри, жри, пока дают! Вдруг завтра не на что будет! По миру пойдём, с котомкой!
— Да замолчишь ты или нет? — я бросила в вольер кусочек яблока, чтобы подкупить пернатого террориста.
Сократ ловко поймал яблоко клювом, брезгливо надкусил и с размаху выплюнул прямо на чистый пол.
— Подачка принята, но свободу слова не купишь! Пусть подпишет, она не читает! Два дебила — это сила! Пр-р-росто прелесть! Скоро балаган приедет, клоуны уже в пути!
В этот момент хлопнула входная дверь. Пришел Вадим.
Он быстро помыл руки, переоделся и с неестественно сияющим видом ввалился на кухню. На нем лица не было — улыбка натянутая, глаза бегают, на лбу выступила испарина.
Он потирал ладони, словно пытался разжечь из них костер.
— Пришел добытчик! — тут же гаркнул Сократ, распушив перья. — Руки мыл? Вилку он взял! Ты бы лучше жене правду сказал, Мавроди комнатный!
Вадим нервно сглотнул, напряженно покосился на клетку, но промолчал.
Он уселся за стол, одернул футболку и только-только вооружился вилкой, предвкушая первый, самый вкусный укус картошки с грибами, как в коридоре снова щелкнул замок.
Кто-то открывал нашу дверь своими ключами. И это точно была не я.
Вадим побледнел до цвета свежевыбеленного потолка и с глухим звоном выронил вилку на пол.
— Сюрпр-р-риз! — радостно завопил Сократ, расправляя серые крылья на всю ширь вольера. — А вот и расплата! Я же говорил, она не читает, зато слушает! Добро пожаловать на шоу! Оркестр, туш!
Шаги в коридоре были уверенными, неспешными, с легким постукиванием дорогих туфель.
На пороге кухни нарисовался Феликс.
Феликс Эдуардович, как он сам любил представляться, был давним университетским приятелем Вадима. Эдакий злой гений с улыбкой голливудской звезды и моральным компасом сомалийского пирата.
На нем был идеально сидящий темно-синий костюм, белоснежная сорочка, расстегнутая ровно на ту пуговицу, которая выдает уверенного в себе мерзавца.
А в воздухе мгновенно разлился тяжелый, роскошный шлейф парфюма с нотками кожи и дорогого коньяка.
Феликс обладал разрушительной харизмой. Из тех людей, которые могут продать песок бедуинам, а потом уговорить их взять кредит на его доставку.
В одной руке он держал пузатую бутылку ледяного шампанского «Вдова Клико», а в другой — пухлую кожаную папку.
— Добрый вечер, чаровница! — Феликс ослепительно улыбнулся, сверкнув белизной зубов, и плавно, по-кошачьи, шагнул на кухню.
Он бросил взгляд на замершего мужа.
— Вадик, друг мой, ну что ты сидишь как на поминках? Я же просил подождать меня! Праздновать нужно вместе. Мы же теперь почти магнаты!
Вадим издал сдавленный, жалкий хрип.
Я медленно вытерла руки о полотенце, перевела взгляд с бледного мужа на сияющего Феликса, а затем на его ключи, которые он небрежно крутил на пальце.
Мои запасные ключи, которые я месяц назад «потеряла».
— Какой приятный, но совершенно нежданный визит, Феликс, — ледяным тоном произнесла я. — А что мы празднуем? И главное, чьими ключами ты открыл мою дверь?
Феликс слегка запнулся, его улыбка на долю секунды дрогнула, но он тут же взял себя в руки.
Он подошел к столу, совершенно бесцеремонно взял двумя пальцами ломтик сала, изящно отправил его в рот и прикрыл глаза.
— Божественно. Вера, ты не женщина, ты богиня домашнего очага. Вадик не заслуживает ни тебя, ни твоего кулинарного таланта.
Он прожевал и махнул папкой в сторону Вадима.
— Как что празднуем? Успешное завершение нашей маленькой сделки! Вадик, ты же передал мне подписанный договор поручительства? Тот самый, под залог вашей дачи. Инвесторы ждут до утра.
Воздух на кухне словно застыл, став густым и тяжелым.
Было слышно, как на сковороде шкварчит остывающее масло. Вадим съежился так, словно надеялся провалиться сквозь линолеум прямиком в ад, лишь бы не смотреть мне в глаза.
— Афера века! Провал резидента! — восторженно заорал Сократ, подпрыгивая на жердочке. — Она не читает! Она слушает! Вадик — лох! Феликс — жулик! Полиция, полиция!
Я неспешно подошла к кухонному столу, выдвинула верхний ящик и достала ту самую стопку «квитанций за коммуналку», которую Вадим так спешил подсунуть мне в среду.
Вытащила из середины скрепленный степлером договор, девственно чистый в графе «Подпись супруги/поручителя».
И бросила его прямо в центр стола, рядом с миской огурцов.
— Кажется, Феликс, ваши инвесторы будут разочарованы, — я мило, но с отчетливым металлическим лязгом в голосе улыбнулась онемевшему гостю.
— Вадик забыл упомянуть одну деталь. Я, может, и не читаю квитанции, но у меня отличный аудитор. Серый, с клювом и феноменальной памятью.
Феликс перевел взгляд с пустой графы для подписи на бледного, как смерть, Вадима, затем на торжествующего жако.
Его голливудская улыбка медленно растаяла без следа, обнажив хищный, раздраженный оскал. Харизма дала трещину.
— Шах и мат! Финита ля комедия! — резюмировал Сократ, грациозно наклонил голову и громко, со вкусом выдал звук спускаемой в унитазе воды. — Свободны, мальчики! Картошечку я и сам доем!