– Мам, я не еду.
Галина услышала это так буднично, так спокойно, что сначала даже не поняла. Стояла в коридоре с пакетом в руке — огурцы, помидоры, банки с заготовками — и смотрела на дочь, которая сидела на диване и листала что-то в телефоне.
– Что значит — не едешь?
– То и значит. Не еду на дачу. Езжайте без меня.
Алина не подняла глаз. Двадцать шесть лет, живёт с родителями, работает в страховой компании, приходит домой в семь, ужинает молча и уходит к себе. Галина привыкла к этой тишине. Но сейчас что-то в этой тишине было другим.
– Алина, мы каждый май ездим. Каждый год. Папа уже в машину вещи грузит.
– Я знаю.
– Тогда в чём дело?
Алина наконец посмотрела на мать. Взгляд ровный, без злости, без обиды. Это было хуже всего.
– Мне просто не хочется. Можно так?
Галина поставила пакет на пол.
– Нет, подожди. Три недели назад ты сама говорила — поедем, посажу рассаду, помогу бане. Что случилось за три недели?
Алина ничего не ответила. Снова уткнулась в телефон.
Галина вышла во двор, где муж Сергей укладывал в багажник инструменты. Крепкий, молчаливый, привыкший решать вопросы без лишних слов.
– Алина не едет, — сказала Галина.
Сергей выпрямился.
– Что?
– Говорит, не хочет.
Он помолчал. Взял ещё один ящик, поставил в багажник.
– Ну и ладно. Взрослая. Пусть остаётся.
– Серёжа, она три недели назад сама рвалась ехать. Сама. А теперь сидит как каменная и смотрит сквозь меня.
– Может, поругалась с кем-то.
– С кем? Она вообще ни с кем не общается. В этом и проблема.
Сергей закрыл багажник.
– Галь, не начинай. У неё своя жизнь.
– Какая жизнь, Серёжа? Работа — дом, работа — дом. Ни подруг, ни парня. Год уже так.
– Год как что?
Галина замолчала. Потому что сама не знала — как что. Год назад что-то изменилось в дочери, и она не могла понять, что именно. Алина не стала грубее, не стала злее. Она просто стала — дальше. Как будто отошла на несколько шагов и не собирается возвращаться.
Сергей посмотрел на жену.
– Поговори с ней нормально. Не с допросом, а просто поговори.
– Я пытаюсь. Она не отвечает.
– Значит, плохо пытаешься.
Это было обидно. Но Галина ничего не сказала, потому что знала — он, скорее всего, прав.
Она вернулась в квартиру. Алина всё так же сидела на диване, но телефон уже лежал рядом. Дочь смотрела в окно. На улицу, на майское небо, на деревья, которые только-только начали зеленеть.
Галина села рядом. Не напротив, не на отдельное кресло — именно рядом. Алина чуть напряглась, но не ушла.
– Помнишь, как тебе было лет восемь, — начала Галина, — и ты с дачи не хотела уезжать? Папа уже машину завёл, а ты сидела на крыльце и плакала. Говорила — хочу остаться, хочу жить здесь всегда.
Алина чуть дёрнула щекой. Едва заметно.
– Помню.
– Там был тот старый колодец за забором. Ты боялась туда смотреть, но каждый день подходила. Зачем ты к нему подходила?
– Не знаю. Интересно было.
– Вот. Интересно, хотя страшно. — Галина помолчала. — А сейчас что страшно?
Алина повернулась к матери. В её глазах было что-то такое, что Галина не видела давно — усталость. Не от работы. От чего-то другого.
– Мам, там будет Вера?
Галина не сразу поняла вопрос. Вера — это сестра Сергея. Живёт в соседнем посёлке, в трёх километрах от дачи. Каждый май приходит в гости, привозит свою наливку и остаётся на два-три дня.
– Наверное, придёт. Она всегда приходит.
Алина кивнула. Медленно, как будто именно это и ожидала услышать.
– Тогда точно не еду.
– Алина...
– Мам, не надо. Пожалуйста.
Галина смотрела на дочь и пыталась сложить что-то в голове. Вера. Почему Вера? Они никогда не конфликтовали. Вера — весёлая, громкая, любит поговорить за столом, иногда слишком много, иногда слишком громко, но это же не причина...
– Что между вами случилось?
– Ничего не случилось.
– Алина.
– Мам, я сказала — ничего. — Голос стал чуть тверже. — Просто я не хочу её видеть. Имею право?
Галина встала. Не потому что рассердилась — потому что поняла: сейчас она ничего больше не добьётся. Алина умела закрываться. Это умение появилось у неё года два назад, и с тех пор Галина так и не нашла к нему ключа.
Она вышла, взяла пакет с огурцами и понесла в машину. Сергей стоял и курил у подъезда.
– Ну что?
– Едем без неё. — Галина бросила пакет в багажник. — Там, оказывается, дело в Вере.
Сергей поперхнулся дымом.
– В Вере? В какой Вере?
– В твоей сестре. Алина не хочет её видеть.
Сергей долго молчал. Смотрел на сигарету, потом затушил о скамейку.
– Этого не может быть.
– Я тоже так думала.
– Они нормально общались. Всегда нормально. Вера её любит, всегда подарки привозит, интересуется...
– Вот именно, — сказала Галина, сама не зная, почему именно это слово зацепило её. — Интересуется.
Они уехали через час. Алина вышла в коридор, когда они уже обувались — чтобы попрощаться, наверное. Или чтобы убедиться, что они действительно едут. Галина не поняла.
– Ешь нормально. В холодильнике суп.
– Хорошо.
– Позвони вечером.
– Позвоню.
Сергей обнял дочь — быстро, по-мужски. Алина уткнулась ему в плечо на секунду. И Галина заметила, что в этот момент у дочери закрылись глаза. Не как от усталости. Как от чего-то, что долго держишь внутри.
Дорога до дачи занимала два часа. Сергей вёл молча. Галина смотрела в окно на поля, на берёзы вдоль трассы, на синее небо без единого облака.
– Когда Алина последний раз была у Веры? — спросила она где-то на середине дороги.
– Не знаю. Давно.
– А Вера у нас?
Сергей подумал.
– На новый год заходила. Мы сидели, пили, всё нормально было.
– Алина тогда ушла к себе рано. Помнишь? Сказала — голова болит.
– Помню. Я ещё удивился.
– Я тоже удивилась. Тогда удивилась, а сейчас думаю... — Галина замолчала.
– Что думаешь?
– Не знаю. Что-то там было. На новый год. Или ещё раньше.
Сергей сжал руль.
– Галь, не придумывай.
– Я не придумываю. Я вспоминаю.
На дачу приехали в полдень. Дом встретил их запахом старого дерева и прошлогодних трав. Галина открыла окна, прошлась по комнатам. Всё было на месте — старая мебель, пожелтевшие занавески, фотографии на стене. Алина в три года на этом самом крыльце. Алина в семь лет с ведром в огороде. Алина в четырнадцать — уже серьёзная, уже закрытая, уже с этим взглядом, который смотрит немного мимо.
Вера пришла на следующий день, после обеда. Как всегда — с банкой домашнего компота и громким голосом.
– Галочка! Серёжа! Как добрались? — Она расцеловала их по очереди, огляделась. — А Алинка где?
– Не приехала, — сказал Сергей.
– Почему?
– Дела.
Вера покачала головой.
– Молодёжь. Всё у них дела.
Она прошла в дом, поставила компот на стол. Галина наблюдала за ней. Смотрела, как Вера снимает куртку, как вешает её на крючок, как поправляет волосы перед маленьким зеркалом в прихожей. Пятьдесят два года, полная, добродушная, всегда улыбается. Галина знала её двадцать восемь лет. Казалось — знала.
– Вера, — сказала она, — вы с Алиной когда последний раз общались?
Вера повернулась. Улыбка на месте.
– Да на новый год виделись у вас. А что?
– Просто спрашиваю.
– Нормально пообщались. Она такая... — Вера чуть помолчала. — Серьёзная стала. Замкнутая. Раньше весёлее была.
– Раньше — это когда?
– Ну, лет пять назад. Она тогда с Димой встречалась, помнишь? Живая была, смеялась. А потом они расстались, и она как потухла.
Галина кивнула. Это она знала — расставание с Дмитрием два года назад далось Алине тяжело. Но Галина не думала, что это тянется до сих пор. Или думала, но не в ту сторону.
Вечером, когда Сергей ушёл смотреть баню, Галина вышла на крыльцо. Позвонила Алине.
Дочь ответила сразу.
– Ну, как вы там?
– Нормально. Приехали, открылись. Тепло здесь. — Галина помолчала. — Вера пришла.
На том конце — тишина. Не долгая. Секунды три.
– Ясно.
– Алина, я хочу спросить кое-что. И хочу, чтобы ты ответила честно.
– Мам...
– Что произошло между тобой и Верой? Не "ничего". Что-то произошло, я вижу. Я не вчера тебя знаю.
Долгая пауза. Галина слышала, как дочь дышит. Ровно, глубоко — как человек, который собирается что-то сказать и не может решиться.
– Ничего криминального, — произнесла наконец Алина. — Просто я не хочу с ней находиться в одном пространстве.
– Почему?
– Потому что она говорит вещи, которые... — Алина остановилась. — Которые неприятны. Вот и всё.
– Какие вещи?
– Мам, не сейчас.
– Алина, я твоя мать. Если кто-то говорит тебе что-то неприятное — я должна знать.
– Ты должна? — В голосе дочери появилась та твёрдость, которая всегда возникала, когда Алина чувствовала, что на неё давят. — Мам, я взрослый человек. Я сама разберусь.
– Ты год уже "разбираешься". Я смотрю на тебя и вижу — ты не разбираешься. Ты просто... терпишь.
Тишина.
– Позвони завтра, — сказала Алина. И отключилась.
Галина стояла на крыльце. Вечерело. Где-то за забором звенели комары, пахло влажной землёй и молодой травой. Всё как всегда — дача, май, длинный закат. Только дочери не было.
Вера вышла на крыльцо с кружкой.
– Алинке звонила?
– Звонила.
– Как она?
– Нормально.
Вера кивнула. Присела рядом. Помолчали.
– Знаешь, — сказала Вера, — я думаю, ей надо выйти замуж. Засиделась она в девках. Двадцать шесть лет — это уже... — Она покачала головой. — Вот Ленка, дочка моей соседки — в двадцать три уже с ребёнком. А Алина всё одна и одна.
Галина посмотрела на неё.
– Вера, это её дело.
– Конечно её. Я просто говорю — жалко смотреть. Способная девочка, симпатичная. Только себя не ценит, наверное.
– Почему ты так решила?
– Ну видно же. Ходит — голову не поднимает. Всё молчит. Это что-то внутреннее, Галь. Установки. Ей бы поработать над собой.
Галина встала.
– Пойду проверю, как там Серёжа с баней.
Она ушла, не дождавшись ответа. И пока шла через двор, думала об одном: вот оно. Вот. Не конкретная ссора, не одно слово. Целый набор — таких слов, сказанных с улыбкой, с сочувствием, с интонацией "я же добра желаю". Капля за каплей, год за годом, на каждом застолье, в каждый приезд.
Утром Галина позвонила дочери сама. Рано, в восемь.
Алина ответила заспанным голосом.
– Мам? Случилось что-то?
– Нет. Ничего не случилось. Я просто хочу сказать кое-что. — Галина вышла за калитку, чтобы Вера не слышала. — Я вчера говорила с ней. С Верой. После твоего звонка.
– И?
– Она сказала, что тебе надо "поработать над собой". И что ты "засиделась". И что это "видно".
Пауза.
– Ну, это не первый раз.
– Я знаю, что не первый. — Галина почувствовала что-то твёрдое внутри — не злость, а что-то спокойнее и острее. — Я должна была это видеть раньше. Прости.
Алина молчала. Долго.
– Мам, ты что сейчас...
– Слушаю тебя. Наконец.
Снова тишина. Потом — тихий звук, который Галина не сразу распознала. И только через секунду поняла: дочь плачет. Не громко, не навзрыд — тихо, как плачут взрослые люди, которые давно отвыкли это делать при ком-то.
– Она говорила мне это с самого расставания с Димой, — сказала Алина через минуту, уже ровнее. — Каждый раз. Что я не такая. Что я сама виновата. Что надо меняться. Что мужчины не любят... — Она остановилась. — Разное говорила. Всегда с улыбкой. Всегда как будто помогает.
– Почему ты мне не сказала?
– Потому что она твоя семья. Вернее — папина. Я не хотела создавать проблемы.
– Алина.
– Что?
– Ты и есть семья. Ты — это я.
Дочь снова помолчала.
– Мам, не надо с ней ругаться. Пожалуйста.
– Я не буду ругаться. Но я с ней поговорю.
– Это ничего не изменит.
– Может, и не изменит. Но ты должна знать, что я вижу. Что я на твоей стороне. Что это не твои "установки" и не то, что ты сама виновата. Ты ни в чём не виновата.
Алина не ответила. Но Галина слышала — она дышит. Просто дышит, рядом, в трубке. И это было важнее любых слов.
– Приедь на следующие выходные, — сказала Галина. — Без Веры.
– Она же может прийти снова.
– Она придёт, только если я её позову.
Долгая пауза.
– Хорошо, — сказала наконец Алина. — Приеду.
Галина убрала телефон в карман. Стояла у калитки и смотрела на дорогу — пустую, деревенскую, в колеях от трактора. Рядом рос молодой клён, который они с Сергеем посадили, когда Алине было пять лет. Тогда он был тонкий, едва держался. Теперь — высокий, крепкий, с густой кроной.
Деревья растут медленно. И люди тоже.
Галина развернулась и пошла назад — в дом, где Вера уже гремела посудой и громко рассказывала что-то Сергею.
Разговор будет. Не скандал — разговор. Спокойный, ясный. Такой, после которого что-то не сломается, но изменится.
А Алина приедет в следующую пятницу. Галина знала это точно.
Галина так и не поняла одного: что именно Вера сказала дочери на новый год, когда та рано ушла к себе. Алина упомянула это вскользь — и замолчала. Значит, было что-то ещё. Что-то, о чём она пока не готова говорить. Продолжение — в следующей части.