– Витя, подожди. Ты серьёзно едешь один?
Он уже стоял в прихожей с сумкой. Большой, туристической — той самой, которую они брали в Геленджик три года назад. Катя смотрела на эту сумку и чувствовала, как что-то холодное и неприятное поднимается откуда-то снизу живота.
– Ну я же объяснял. Там дом стоит без присмотра, надо закрыть веранду, проверить крышу после зимы. Это не отдых, это работа.
– Я понимаю. Но почему не вместе?
Виктор опустил сумку на пол и посмотрел на неё с таким выражением, которое она уже хорошо знала. Терпеливым. Чуть усталым. Как будто она снова задаёт вопросы, ответы на которые и так очевидны.
– Кать, ну там грязь, сырость. Зачем тебе это? Ты же сама говорила, что не хочешь ехать в деревню. Что там делать нечего.
Она действительно говорила. Года два назад, когда они с его матерью не сошлись во мнениях насчёт огорода, и Катя сказала сгоряча: «Я в эту деревню больше ни ногой». Он помнил. Конечно, помнил.
– Я могла передумать.
– Могла, — согласился он. — Но не передумала же?
Катя не ответила. Виктор поднял сумку, чмокнул её в висок — быстро, по-будничному — и вышел. Дверь закрылась.
Она стояла в прихожей ещё минуты три. Просто стояла.
Звонок был вечером того же дня. Катя уже лежала на диване и смотрела в телефон, не видя, что именно там. Подруга Вера написала голосовое, она нажала на него не сразу.
«Кать, слушай, а Витька твой где на майские? Игорь его видел в пятницу на заправке на Новорязанском, он был не один. Ну там женщина какая-то была с ним, я не знаю, может родственница какая. Ты не переживай, я просто спросила.»
Катя прослушала сообщение дважды. Потом убрала телефон. Потом взяла его снова.
Новорязанское шоссе. Это в сторону деревни. Она это знала. И заправка знакомая — они сами там останавливались, когда ездили к его матери.
Женщина.
Катя подумала, что надо позвонить Вере и уточнить. Какая женщина, как выглядела, точно ли это был Витя. Но звонить не стала. Она знала себя — начнёт расспрашивать, разволнуется, скажет лишнего, и потом будет стыдно. А может, это и правда была родственница. Или соседка с деревни, которую он подвозил. Мало ли.
Она написала мужу: «Как доехал?»
Ответ пришёл через двадцать минут: «Нормально. Устал. Сплю.»
Половина девятого вечера. Она ничего не ответила.
На следующий день она позвонила свекрови. Просто так, узнать как здоровье. Людмила Сергеевна обрадовалась, начала рассказывать про соседей, про то, что весна в этом году холодная, про рассаду. Катя слушала, поддакивала, и где-то на пятой минуте аккуратно спросила:
– Вы с Витей когда собираетесь встретиться? Он же рядом сейчас.
Пауза была короткой. Но она была.
– Он разве приехал? Я не знала. Не звонил.
– Ну, — Катя подбирала слова, — он же поехал в Ефремово. Дом проверить.
– В Ефремово? — голос свекрови стал недоумевающим. — Так дом же зимой нормально простоял, я Коле-соседу говорила, он присматривал. И Витя знал, я ему писала в марте.
Катя сделала вдох.
– Понятно. Наверное, я что-то перепутала. Вы не обращайте внимания, Людмила Сергеевна.
– Всё хорошо у вас? — спросила свекровь. Не как светскую формальность спросила — как человек, который что-то почувствовал.
– Всё хорошо. Передавайте привет.
Она нажала отбой и долго смотрела на экран.
Дом простоял. Сосед присматривал. Витя знал об этом с марта.
Значит, крыша — не причина.
Три года назад они возвращались из Геленджика. Была ночь, Витя вёл машину, она дремала на пассажирском. И вдруг — она сама не поняла почему — открыла глаза и увидела, что он смотрит в телефон. Быстро, одним взглядом, потом убирает под бедро. Она тогда не сказала ничего. Решила, что навигатор. Или сообщение от родителей.
Теперь она об этом вспомнила.
Почему именно сейчас — она не знала. Память сама подбросила этот кадр, как будто всё это время держала его где-то в резерве.
Катя встала, прошла на кухню, налила воды. Выпила стакан. Поставила его в раковину.
Она не была из тех женщин, которые сразу начинают подозревать и проверять. Не следила за телефоном мужа, не читала переписки, не знала его паролей. Они прожили вместе восемь лет, и она считала, что знает его достаточно хорошо. Он не был идеальным — мог промолчать там, где надо было говорить, мог уйти от разговора, когда становилось неудобно. Но она не думала о нём плохо. Не думала.
До этого дня.
Вечером она позвонила ему сама. Не написала — позвонила.
– Алло. Случилось что-то? — он ответил быстро, голос был нормальный, без напряжения.
– Нет. Просто соскучилась. Как ты там?
– Работаю. Тут дел больше, чем думал.
– Каких дел?
– Ну, — небольшая пауза, — веранда рассохлась. Доски меняю. И забор надо посмотреть.
– Сам меняешь?
– Ну не сам, попросил Колю помочь.
Коля. Сосед. Тот самый Коля, которому свекровь говорила присматривать за домом.
– Коля — это который Людмилы Сергеевны сосед?
– Ну да. А что?
– Ничего, — сказала Катя. — Просто уточнила.
Они ещё немного поговорили ни о чём. Он сказал, что приедет в воскресенье вечером. Она сказала «хорошо». Разговор закончился нормально, без натяжки.
Но она заметила: когда спросила про Колю, он ответил сразу. Не задумался. Коля был в его версии событий. Это могло значить, что он там на самом деле, и Коля реально помогает. А могло значить, что легенда была подготовлена заранее.
Катя поняла, что начинает думать как следователь. И что она не знает, хорошо это или плохо.
Вера позвонила сама на следующее утро.
– Кать, я всю ночь думала, неудобно получилось с тем голосовым. Может, зря я.
– Нет, не зря.
– Ты поговорила с ним?
– Нет.
– Почему?
Катя помолчала.
– Потому что не знаю, что именно спрашивать. Пока не знаю.
Вера помолчала тоже. Она была Катиной подругой с института, знала её хорошо и лезть с советами не стала.
– Та женщина, — осторожно начала Катя, — Игорь не сказал, как она выглядела?
– Он говорит — лет сорок, светлые волосы. Они стояли у машины, разговаривали. Ну не целовались, если ты про это. Просто стояли.
Сорок лет. Катя подумала про всех женщин, которых знала через мужа. Его коллег, знакомых, соседей по старой квартире. Светлые волосы. Это ни о чём не говорит.
– Игорь точно его узнал?
– Кать, они же в одном дворе выросли. Он его с пяти лет знает.
Значит, это был Витя. Без вариантов.
– Ладно, — сказала она. — Я разберусь.
– Ты как?
– Нормально. Пока нормально.
Она разобрала их совместные фотографии — не в телефоне, а те, что были распечатаны и лежали в коробке на антресоли. Катя сама не знала, зачем полезла. Просто руки нашли эту коробку.
Восемь лет. Первый Новый год вместе — они снимали ёлочку в его квартире, ещё без ремонта, с обоями в цветочек. Она тогда смеялась над этими обоями, а он говорил, что это «атмосферно». Потом поездки, дни рождения, чья-то свадьба. На всех фотографиях он смотрел либо в объектив, либо на неё. Катя перебирала карточки медленно.
Она не искала подтверждений того, что было хорошо. Она искала момент, когда стало иначе.
И нашла.
Фотография примерно двухлетней давности. Корпоратив у неё на работе, она брала мужа. Он стоял немного в стороне, пока она разговаривала с коллегами, и смотрел в телефон. Никто бы не обратил внимания. Но Катя сейчас смотрела на этот снимок и думала: а чьи сообщения он тогда читал?
Она убрала фотографии обратно в коробку.
В субботу утром пришло сообщение от него: «Задержусь до понедельника. Тут больше работы.»
Катя ответила не сразу. Смотрела на экран минут пять, потом написала: «Хорошо.»
Одно слово. Он ответил лайком.
Она позвонила маме. Не чтобы рассказать — просто поговорить. Мама жила в соседнем районе, они виделись раз в неделю, иногда чаще. Катя сказала, что всё нормально, что Витя уехал по делам, что она просто так звонит. Мама что-то рассказывала про огород, про соседку Зинаиду, про то, что огурцы в этом году надо сажать раньше.
– Ты точно всё хорошо? — спросила мама в конце.
– Почему все у меня сегодня это спрашивают?
– Потому что голос у тебя другой.
Катя подумала и сказала:
– Мам, а ты помнишь, как папа однажды уехал на рыбалку и его не было четыре дня?
– Помню, конечно. А что?
– И ты не проверяла, где он?
Мама засмеялась — коротко, по-доброму.
– Кать, я знала, где он. Я знала, потому что заранее знала, что там будет.
– А если бы не знала?
Пауза.
– Ну, поехала бы и проверила, — сказала мама просто. — Делов-то.
Катя после разговора долго сидела тихо.
Поехала бы и проверила. Делов-то.
Она не собиралась ехать. Честно. До пятницы она была твёрдо уверена, что всё выяснится само, что она поговорит с Витей в воскресенье, когда он вернётся, и всё окажется или правдой, или ложью — и в обоих случаях она будет знать.
Но в пятницу вечером произошло кое-что ещё.
Она зашла в шкаф за свитером и увидела, что Витина полка немного переложена. Не сильно — просто вещи лежали чуть иначе, чем обычно. Она бы не заметила, если бы не знала этот шкаф наизусть. Восемь лет — это много.
Катя начала смотреть. Без паники, спокойно. Вещи были все на месте. Но на дальней полке, за стопкой старых джемперов, лежал конверт. Плотный, бумажный. Она взяла его в руки.
Конверт был пустой.
Но на нём был обратный адрес. Не типографский — написанный от руки. Мелким почерком, синей ручкой: «Малинина О.В.» и адрес в Подмосковье.
Катя несколько секунд смотрела на эти буквы. Малинина О.В. Она не знала ни одной Малининой. Ни среди знакомых, ни среди его коллег, ни среди родственников.
Она сфотографировала конверт на телефон. Положила обратно. Закрыла шкаф.
И пошла собирать дорожную сумку.
Ехать до Ефремово было часа три с половиной — четыре. Она выехала рано, в половину седьмого утра, когда на дорогах ещё почти никого не было. Навигатор вёл её привычным маршрутом — они ездили этой дорогой несколько раз, Катя знала её. Заправка на Новорязанском — та самая, про которую говорил Игорь — мелькнула справа. Катя не остановилась.
Она думала по дороге. Думала о том, что делает что-то, что не делала никогда. Что едет проверять мужа. Что раньше одна мысль об этом казалась бы ей унизительной.
Теперь не казалась.
Было просто ощущение, что она едет за правдой. Какой бы она ни оказалась.
Деревня Ефремово — сорок дворов, одна улица, колонка на краю. Дом свекрови Катя помнила хорошо: синие ставни, яблоня у калитки, скрипучая калитка. Она свернула на улицу и проехала медленно, не останавливаясь.
Витина машина стояла у дома. Синяя, знакомая, с царапиной на правом крыле от прошлого года.
Значит, он здесь. Это хорошо. Или не хорошо — она ещё не знала.
Рядом с его машиной стояла ещё одна. Серая, незнакомая.
Катя припарковалась в конце улицы и несколько минут сидела не выходя.
Она вышла. Прошла к дому медленно, не торопясь. Калитка скрипнула — всё как всегда. Во дворе пахло сырой землёй и чем-то горелым — кто-то жёг прошлогоднюю листву.
На веранде были двое.
Витя и женщина. Светловолосая, лет сорока. Они сидели за старым столом — тем самым, за которым свекровь всегда разбирала смородину — и перед ними лежали какие-то бумаги. Много бумаг. Витя что-то говорил, женщина что-то отвечала, оба смотрели в документы.
Катя остановилась у ступенек.
Витя поднял голову. Увидел её. Выражение его лица изменилось — не испугом, нет. Чем-то другим. Чем-то, в чём было и удивление, и растерянность, и — она готова была поклясться — облегчение.
– Кать, — сказал он. — Ты откуда?
– Приехала, — сказала она. — Соскучилась.
Женщина тоже подняла взгляд. Смотрела спокойно, без смущения.
– Это Оля, — сказал Витя. — Малинина. Она... — он помялся секунду. — Нотариус. Мы оформляем документы на дом.
Катя посмотрела на бумаги. На печати. На нотариальный бланк, который она теперь видела отчётливо.
– Документы на дом, — повторила она ровно.
– Мама хочет переписать на меня. Давно хотела, ещё с осени. Я не говорил тебе, потому что... — он замолчал.
– Потому что что?
Он встал. Подошёл к ней.
– Потому что мы с тобой в последний год почти не разговариваем. По-настоящему. И я не знал, как начать. Про дом, про нас, про всё. Я думал: съезжу, сделаю дела, а потом поговорим. Когда вернусь.
Катя смотрела на него. На его лицо. На то, как он стоит — чуть сутулясь, как всегда, когда говорит что-то важное.
– Восемь лет, — сказала она тихо. — И ты решил поговорить после того, как съездишь оформить документы?
– Я не знал, как начать, — повторил он.
Нотариус Малинина аккуратно сложила бумаги и встала.
– Я, пожалуй, выйду на минуту, — сказала она деловито и вышла за калитку. Так, как умеют делать люди, которые понимают, что лишние.
Катя и Витя остались вдвоём на веранде.
– Значит, никакой другой женщины нет, — сказала она. Не спросила — констатировала.
– Нет. — Он смотрел ей в глаза. — Нет, Кать.
– Но что-то есть. Что-то, из-за чего ты молчал целый год.
Он кивнул. Медленно.
– Да. Есть.
И вот тут Катя почувствовала, что по-настоящему боится. Не измены. Измены, как оказалось, не было. Она боялась того, что будет сказано дальше. Потому что иногда не предательство разрушает, а тихий разговор, которого слишком долго не было.
– Рассказывай, — сказала она. И села на ту скамейку, где всегда сидела свекровь.
Он говорил долго. О том, что последние полтора года чувствовал себя в их квартире как гость, которого терпят. Что они перестали смотреть в одну сторону. Что он не знал, как это исправить, и поэтому молчал — потому что молчать было проще, чем услышать в ответ что-то, от чего уже нельзя будет спрятаться.
Катя слушала. Не перебивала. Иногда кивала.
Это было не то, что она ожидала услышать, приехав сюда. Она ожидала или правды про другую женщину, или ложь про дом. Она не ожидала правду про них двоих.
– Ты мог просто сказать, — произнесла она, когда он замолчал.
– Я знаю.
– Я бы не ушла от разговора.
– Я не был в этом уверен, — сказал он тихо.
За калиткой послышались шаги нотариуса. Она возвращалась.
Катя встала, одёрнула куртку.
– Оформляй документы, — сказала она мужу. — А потом поедем домой. Вместе. И поговорим.
Он смотрел на неё так, как не смотрел, наверное, года два.
– Ты на своей машине?
– На своей.
– Далеко припарковалась?
– В конце улицы.
– Я покажу, где лучше поставить.
Это было незначительно и одновременно важно. Маленький жест — показать, где поставить машину. Она кивнула.
Они вышли со двора вместе.
Обратную дорогу они ехали колонной. Её машина — впереди, его — следом. Так было удобнее, потому что она хуже знала объездную. Катя смотрела в зеркало заднего вида и видела синюю машину с царапиной на крыле.
Она думала о том, что конверт с именем Малининой она так и не выбросила с телефона. Что фотография всё ещё там — синяя ручка, мелкий почерк. Теперь она знала, кто это. Нотариус. Женщина, которая оформляла бумаги.
Но был один момент, который не давал покоя.
Витя сказал: «Я не знал, как начать. Про дом, про нас, про всё».
Про нас — он это сказал. Не только про дом. Про них.
Значит, была ещё какая-то часть, которую он не рассказал на веранде. Что-то, что стояло за этими полутора годами молчания. Что-то, о чём говорят не при нотариусе и не второпях.
Катя держала руль и думала: она радуется, что приехала? Или нет?
Да. Радуется.
Потому что теперь она знала: разговор будет. Настоящий. Тот, которого давно не хватало.
Но что он скажет в этом разговоре — этого она ещё не знала.
Когда они въехали в город и встали на светофоре — её машина и его за ней — у неё пришло сообщение. От Веры: «Ну как?»
Катя ответила одним словом: «Едем домой».
Вера написала: «Вместе?»
Катя посмотрела в зеркало. Синяя машина. Он.
«Вместе», — написала она.
Загорелся зелёный.
Дома она первым делом сняла куртку и повесила на крючок — свой, левый. Витя повесил на правый. Восемь лет — и каждый знал свой крючок. Это было смешно и почему-то важно.
– Чай будешь? — спросила она.
– Буду.
Она пошла на кухню. Он сел за стол — не на диван, не в кресло, а именно за стол. Туда, где обычно садятся, когда надо говорить.
Она поставила чайник и обернулась.
– Ты сказал «про нас», — сказала она. — На веранде. Что не знал, как начать разговор про нас. Что это значит?
Витя положил руки на стол. Посмотрел на них.
– Это значит, что я сделал кое-что, о чём не говорил тебе. И мне нужно было сначала решить, как это исправить — а потом уже рассказать.
Катя стояла у плиты и смотрела на него.
– Что ты сделал?
Он поднял взгляд.
– Сядь, — сказал он. — Пожалуйста.
Чайник за её спиной начинал закипать.
Она села.
Он молчал полтора года. Не из-за другой женщины — из-за чего-то другого. Из-за чего именно и почему именно сейчас он решил сначала оформить дом, а потом говорить — всё это станет понятно в следующей части. Только один вопрос: если бы вы были на месте Кати, вы бы сели? Продолжение в следующей части.