Мои первые воспоминания пахнут дрожжевым тестом и дымом из печи. Мать всегда вставала затемно. Я просыпалась от того, что её руки — мягкие, пахнущие мукой — поправляли на мне одеяло. Она думала, я сплю. Но я слышала, как она шепчет молитву. Ту самую — о том, чтобы день прошёл мирно.
В доме в осетинском селе, где мы жили, мир никогда не задерживался надолго. Утро начиналось с шипения масла на плите и звона посуды. За окном синели горы, а на кухне мать месила тесто. Мне было два или три года, я сидела рядом на стуле и смотрела. Потом входил отец — коренастый, с тёмными бровями, голосом ровным, но с той глухой угрозой, которую я научилась распознавать раньше, чем говорить.
«Опять пироги? Надоели. Не могла мяса нажарить?» — говорил он.
«Ты вчера просил осетинских. Я испекла», — отвечала мать тихо, не оборачиваясь.
«Я просил с сыром, а это что? С картошкой? Ты меня слышишь вообще?»
Он стучал ладонью по столу. Я вздрагивала, но не плакала — замирала. Я тогда ещё не знала слова «напряжение». Но моё тело уже знало. Оно сжималось в комок, когда отец повышал голос. А мать становилась ещё тише. Как вода перед бурей.
В четыре года я научилась не спать по ночам. Лежала с открытыми глазами в детской, слушала, как из соседней комнаты доносятся приглушённые голоса — мужской и женский. Мужской всё громче. Иногда раздавался глухой звук, похожий на удар по дереву, а за ним — женский всхлип. Я зажмуривалась, зажимала уши маленькими ладошками. Я придумала игру: если я не слышу — ничего не происходит. Если я молюсь всем святым, каких знаю, — папа заснёт, и мама утром улыбнётся.
Но она не улыбалась. Она красила синяки тональным кремом и говорила соседкам: «Упала с крыльца».
Одной из таких ночей я сжимала в руке игрушечного овчара — шерсть уже вытерлась до ниток — и шептала в пустоту: «Мама, ты живая? Тукни один раз, если живая». Тишина. Потом один тихий стук по стене. Я выдыхала.
Через несколько дней я увидела синяк на маминой руке. Она сидела на табурете, пряча рукав. Отец ушёл. Я подошла и молча тронула фиолетовое пятно.
«Не бойся, дочка, — сказала она. — Он хороший. Просто работа тяжёлая».
Хороший. Мама произносила это слово, будто пробовала его на вкус — должно быть сладко, а получалось горько. Я не верила. Даже в четыре года я знала: хороший не делает так, чтобы мама плакала в ванной, включив воду. Но я молчала. У нас в роду не принято перечить старшим. И я училась молчать.
Я забралась к ней на колени, погладила по щеке. «Я вырасту большая и не позволю тебя трогать», — сказала я. Мать засмеялась сквозь слёзы: «Кто ж тебя замуж возьмёт такую воительницу?» А я ответила совершенно серьёзно, глядя куда-то вперёд, будто в будущее: «А я и не пойду замуж. Никогда».
Тот вечер, когда я всё решила окончательно, запомнился мне на всю жизнь. Отец вернулся с работы злой — пахло водкой. Мать быстро убирала со стола, я сидела в углу с книжкой. «Где моя тарелка?» — спросил он. «Сейчас, сейчас, я разогрею», — заторопилась мать, уронила ложку. Отец встал и пошёл к ней. Я видела только их ноги, тени на стене. «Ты что, издеваешься?» — он схватил её за запястье. Она не закричала — только закрыла глаза.
«Мама! Открой глаза! — кричала я внутри себя. — Если ты не видишь, это не значит, что его нет. Пожалуйста, открой глаза и кричи!» Но она не кричала. Никогда. А я смотрела. Это было самое страшное — смотреть и ничего не мочь.
Отец отпустил руку, сел за стол. Мать поставила еду — руки дрожали. А я закрыла книгу и сказала себе: когда вырасту, я буду сильной. Настолько сильной, что никто никогда не посмеет поднять на меня руку. Но для этого — я никогда никого не подпущу близко. Потому что сильнее всего тот, кто один.
В ту же ночь я слышала, как мать мечется по дому. В половине третьего она шептала в телефон — советский аппарат висел в коридоре: «Мама, забери нас. Завтра. Я больше не могу. Он вчера… неважно. Девочка всё видит. Она перестала смеяться, ты понимаешь?» Пауза. «Да, я боюсь. Но боюсь ещё, что она вырастет и… что она никогда не сможет любить. Забери нас, прошу».
Я лежала в темноте с открытыми глазами, и по щеке текла одна слеза. В ту ночь я впервые поняла, что такое надежда. И сразу же испугалась её. Потому что надежда часто обманывает. А я уже научилась не верить. Но сердце — глупое сердце — забилось быстрее. Мы уедем. Уедем. Папа не найдёт. И больше никто никогда не посмеет…
---
Глава 2. Тот вечер, когда игрушки замолчали
Я не спала всю ночь. Сидела на кровати, обняв колени, и прислушивалась. В коридоре мать собирала сумку — аккуратно, без единого звука. На плите под полотенцем стоял пирог: она оставила его отцу на завтрак, чтобы он не сразу хватился. Она укладывала вещи, как сапёр. Одно неверное движение — и мы остались бы там навсегда. Отец всегда говорил: «Женщина должна быть дома». Для него дом был клеткой. Но мы, две его птицы, решили улететь.
Мать заглянула в дверь, приложила палец к губам. Я кивнула. «Обувайся. Тихо», — беззвучно сказала она. Я натягивала колготки, и одна застряла — я чуть не заплакала от страха, что малейший звук разбудит отца. Из спальни доносился его храп. Я ненавидела этот храп. Он был как рёв зверя, который в любую секунду может проснуться. Мои пальцы дрожали. Я хотела бежать босиком, но мать заставила надеть ботинки. «Ноги отморозишь», — прошептала она. Смешно. Я боялась отморозить не ноги — душу.
Мы вышли во двор на рассвете. Село только просыпалось, трава мокрая от росы. Мать тащила сумку, я плелась сзади. «Не оборачивайся, — сказала она. — Иди быстрее». Я шла и чувствовала спиной: сейчас он откроет окно и закричит. Или выбежит. Но за нашими спинами было только пустое шоссе. И это пустое шоссе казалось мне раем.
Мы сели в первый рейсовый автобус. За окнами проплывали горы, покрытые синей дымкой. Мать плакала, закрыв лицо платком. Я смотрела в окно и не плакала — я уже разучилась плакать при свидетелях. «Ты не бойся, — сказала мать. — У бабушки хорошо. Там будут только овцы да куры». «А мужчины?» — спросила я тихо. Она помолчала. «Там наш дом. Никто нас не тронет». Я не поверила. Но сказала себе: ладно, посмотрим. С этого дня я включила внутренний детектор. Каждый мужчина — даже продавец в сельпо, даже соседский мальчишка — я сканировала их голос, жесты, глаза. И заранее ставила забор.
Бабушка встретила нас на пороге. Седая женщина с жёстким лицом, но мягкими руками — она обняла меня, потом обняла мать. «Ну что, доченька, видишь, чем кончаются свадьбы без родительского благословения? — сказала она. — Я ж говорила — кавказский мужчина есть кавказский мужчина. Но не все такие, нет». Я слушала, затаив дыхание. Бабушка хотела как лучше. Она хотела сказать: «Выбирай аккуратнее». А я услышала: «Мужчина — это опасность». И записала это в свой внутренний устав. Пункт первый: никогда, ни за что, даже под дулом пистолета, не доверять им. Ни красавцам, ни умным, ни богатым. Особенно богатым — у них больше возможностей делать больно.
В доме бабушки пахло свежим хлебом и травами. Мать накрыла на стол и сказала мне: «Теперь мы свободны». Свободны ли? Она всё равно каждую ночь просыпалась и шла проверять замок. А я — нет. Я не спала. Я боялась темноты с тех пор, как папа кричал: «Погаси свет, не жечь керосин».
Через несколько дней я осталась одна в ванной. Сняла одежду перед душем и посмотрела в зеркало. На моём теле не было ни синяков, ни ссадин. Но я гладила руками свои рёбра и проверяла: не осталось ли где следов. Не от него — от того, что я видела. Мне казалось, что страх проступает на коже фиолетовыми пятнами. Но кожа была чистой. А внутри что-то сжалось навсегда. Как старый пружинный матрас. И я знала: рано или поздно эта пружина выстрелит.
В дверь постучала бабушка: «Долго ещё? Воду грели целый час!» «Иду», — ответила я. И ещё раз посмотрела в зеркало. Глаза — мои собственные, отцовские — были очень тёмными. В паспорте у меня стоит фамилия отца и его отчество. Каждый раз, когда я слышу его имя, я вздрагиваю. Но мать сказала: «Не меняй. Не дай ему повод вернуться». И я не меняла. Но я поклялась себе: моя дочь никогда не будет носить имя того, кто поднимает руку. Если она вообще у меня будет. Если я вообще осмелюсь…
Той же ночью я лежала в детской у бабушки, но не спала. В доме было тихо. Вдруг раздались шаги — мужские, тяжёлые. Я замерла. Это был сосед, дядя Казбек, принёс бабушке молоко. Он тяжело ступал по коридору, кашлял. Я сжалась в комок, натянула подушку на голову. Меня колотило. Знаете, что самое ужасное? Когда твой страх становится смешным. Я лежала и тряслась, потому что семидесятилетний пастух с больными суставами вошёл в дом. Он никогда никого не ударил и не ударит. Но я слышала его шаги — и проваливалась в тот вечер, когда мне было пять.
Дядя Казбек ушёл. Мать зашла в комнату, села на край кровати. «Ты чего не спишь?» — спросила она. «Мама, у дяди Казбека есть сын, — прошептала я. — Он тоже бьёт жену?» Мать молчала долго. Потом выключила свет и сказала в темноте: «Нельзя всех под одну гребёнку, дочка. Но… ты осторожней. Всегда. Это наша женская доля — быть осторожными».
Я открыла глаза и уставилась в потолок. Там была трещина, похожая на мужской кулак. Мать так и не ответила. Она не сказала: «Нет, сын дяди Казбека — хороший человек». И не сказала: «Бьёт». Она сказала: «Будь осторожна». А это значит — будь осторожна всегда. С каждым. Даже с тем, кто пахнет хлебом и улыбается. Даже с тем, кто клянётся в любви. Особенно с ним.
В соседней комнате тихо зазвонил телефон. Мать сняла трубку. Я услышала голос отца — пьяный, рычащий, неразборчивый, но страшный: «Где моя дочь? Верни, или я приеду. Я всё равно найду». Мать молча положила трубку. Я не видела её лица, но знала — оно белое, как полотно.
Мы уехали. Мы думали, что сбежали. Но он знал, где бабушкин дом. Он всегда знал. Вопрос был не в том, найдёт ли он нас. Вопрос — когда. И что он сделает, когда найдёт.
Мамина рука дрожала над телефоном. А я лежала в темноте и слушала тишину. Ту самую, которая бывает перед бурей.
Продолжение следует…