Великий обет денежного молчания
Если бы финансовые неврозы были олимпийским видом спорта, я, Оксана, скромный бухгалтер с душой поэта-декадента, уверенно претендовала бы на золото в многоборье. Моя боязнь говорить о деньгах была не просто чертой характера — это была тщательно выстроенная система верований, фамильный герб, передаваемый по женской линии с упорством генетического заболевания.
В центре этого пантеона стыда и умолчаний царил образ моей двоюродной бабушки, тети Зины, женщины-кремень, чей портрет в серванте, казалось, испепелял взглядом любую купюру крупнее ста рублей.
Тетя Зина, пережившая раскулачивание, войну и несколько денежных реформ, считала любые разговоры о финансах проявлением крайнего мещанства. «Приличные люди о деньгах не говорят», — чеканила она, и эхо этой фразы отзывалось в моей голове каждый раз, когда кто-то неосторожно произносил слово «зарплата».
Для меня деньги были чем-то вроде тайного, постыдного недуга. Они, безусловно, существовали — как-то же оплачивались счета за квартиру и покупалась еда, — но их бытие проходило в параллельной, невербальной вселенной. Они появлялись на карточке дважды в месяц, как таинственный прилив, и так же молчаливо утекали, подчиняясь невидимым течениям быта.
Эта фобия принимала самые причудливые формы. В ресторане с подругами я превращалась в калькулятор-аутист. Пока они весело щебетали, я, сгорая от ужаса, мысленно делила общую сумму, прибавляла чаевые, округляла в большую сторону и, краснея, как помидор на пике зрелости, выкладывала на стол сумму, заведомо превышающую мою долю. Лишь бы не пришлось произносить сакраментальное: «Девочки, а давайте посчитаем, кто сколько должен». Одна эта фраза казалась мне вершиной неприличия, почти как спросить у человека, не мучает ли его метеоризм.
На работе мой финансовый паралич достигал апогея. Я трудилась в небольшой аудиторской конторе «Весы Фемиды», где мой начальник, Борис «Борисыч» Кротов, исповедовал принцип «инициатива наказуема, а просьба о прибавке — смертный грех». Я знала, что работаю за троих. Я видела, как мои коллеги, менее опытные и расторопные, уходят домой вовремя, пока я до глубокой ночи сводила балансы особенно упрямых клиентов.
Мысль о том, чтобы войти в кабинет Борисыча и потребовать пересмотра оклада, вызывала у меня приступ панической атаки. Мой язык прирастал к гортани, ладони потели, а в голове звучал голос тети Зины: «Оксана, ты же приличная девочка, а не торгашка с рынка!»
В личной жизни этот обет молчания расцвел пышным цветом. Мой молодой человек, Игорь, был художником. Не в том смысле, что он писал картины и продавал их, а в том, что он был «свободным творцом», что на практике означало перманентный поиск себя, сопровождаемый периодическими заработками на дизайне сайтов-однодневок. Игорь был очарователен, остроумен и абсолютно не приспособлен к миру, где за вдохновение не выписывают аванс.
Наши финансы существовали в режиме негласного слияния, где основным донором, разумеется, была я. Игорь с обезоруживающей легкостью мог потратить мой гонорар за квартальный отчет на «невероятно редкий пигмент из высушенных крыльев мадагаскарского мотылька» или заказать на последние деньги коллекционное издание комиксов, потому что «это инвестиция, Ксюша, ты не понимаешь!».
Я молчала. Я улыбалась. Я ела гречку до зарплаты, убеждая себя, что любовь выше презренного металла. Ведь приличные люди… ну, вы поняли.
Однажды вечером, после особенно разорительной «инвестиции» Игоря в антикварный мольберт, который, по его словам, «помнил руки самого Левитана», я сидела на кухне и смотрела на пустой холодильник. В нем одиноко стояла банка горчицы и половинка лимона. Картина была настолько символичной, что заслуживала кисти авангардиста. И в этот момент я впервые ощутила не стыд, не неловкость, а холодную, звенящую ярость. Голос тети Зины в голове вдруг показался не мудрым заветом, а скрипучим брюзжанием из прошлого, которое тянуло меня на дно.
Но старые привычки умирают долго. Ярость утихла, сменившись привычной покорностью. Я вздохнула, достала из заначки последние пятьсот рублей и побрела в магазин за пельменями. Великий обет молчания был силен. Но в его монолитной стене уже появилась первая, тоненькая, как волос, трещина.
Симфония бытовых диссонансов
Трещины, как известно, имеют свойство расползаться. Моя финансовая плотина, годами сдерживавшая бурные потоки невысказанных претензий, начала давать течь под напором серии мелких, но болезненных бытовых катастроф. Это была симфония абсурда, исполненная на расстроенных нервах.
Увертюра. Отпуск по-дружески.
Все началось с идеи совместного отпуска. Мои университетские подруги, Лена и Марина, загорелись идеей снять домик у моря. «Ксюха, это будет гениально! — вещала в трубку Лена, работавшая в ивент-агентстве и мыслившая исключительно категориями «гениально» и «полный провал». — Никаких отелей, только мы, море и ящик просекко!»
Звучало идиллически. Мы быстро нашли уютный коттедж с верандой, увитой виноградом. Проблема возникла на этапе бронирования. Хозяин требовал предоплату, а карточки были только у меня и у Лены. Марина, вечный ребенок, жила от зарплаты до зарплаты, тратя все на новые платья и курсы по «раскрытию женственности».
«Ксюш, давай ты пока закинешь, а мы тебе сразу отдадим», — прощебетала Лена. Я, разумеется, согласилась. Слово «деньги» в дружеской беседе вызывало у меня рефлекторное желание провалиться сквозь землю. Я перевела всю сумму, эквивалентную моей месячной зарплате, и замерла в ожидании.
Лена свою часть вернула на следующий день. Марина же… Марина забыла. Сначала она «забыла» пин-код от онлайн-банка, потом у нее «заблокировали» карту, потом она уехала к маме в Тверь, где, по ее словам, интернет был «как в каменном веке». Каждый мой робкий намек, завуалированный под шутку («Марин, а то мой банк скоро объявит меня в розыск»), натыкался на стену очаровательной рассеянности. «Ой, Ксюнечка, точно! Завтра, вот кровь из носу!»
Отпуск прошел под знаком этого невысказанного долга. Пока мы нежились на пляже, я мысленно вычитала из каждого купленного Мариной коктейля свою долю. Я стала мелочной, раздражительной и сама себе противной. Я улыбалась, чокаясь с ней бокалом, а в голове стучало: «Вот, еще минус пятьсот рублей». Отдых был отравлен. Деньги Марина вернула через два месяца, по частям, с извинениями и очередной порцией обаяния. Но осадок остался. Я поняла, что мое молчание не сохранило дружбу, а едва ее не разрушило, превратив меня в тайного кредитора-ипохондрика.
Анданте. Корпоративный диссонанс.
Следующий удар пришелся со стороны «Весов Фемиды». В наш отдел взяли нового сотрудника, юношу по имени Стас. Он был свежим выпускником, с горящими глазами и полным отсутствием практических знаний. Борисыч, представив его коллективу, с отеческой улыбкой произнес: «Прошу любить и жаловать. Оксана, вводи в курс дела, будешь наставником».
Я вздохнула и принялась за работу. Я объясняла Стасу разницу между дебетом и кредитом, учила его пользоваться программой, проверяла его отчеты, полные детских ошибок. Он был способным, но ленивым. Часто отпрашивался, ссылаясь на мигрени, и предпочитал проводить рабочее время в курилке, обсуждая с менеджерами последние футбольные матчи. Большую часть его работы, естественно, делала я. «Ксюш, ты же профи, у тебя это займет пять минут, а я буду час ковыряться», — говорил он с подкупающей искренностью.
Развязка наступила случайно. Однажды, уходя последней из офиса, я заметила на столе Стаса оставленный им расчетный листок. Любопытство, это низменное, но непреодолимое чувство, взяло верх. Заглянув в бумажку, я застыла. Цифра в графе «оклад» была на тридцать процентов выше моей.
На тридцать процентов. Выше. Чем. У. Меня.
У меня, которая работала в этой конторе пять лет. У меня, которая была его наставником. У меня, которая прямо сейчас переделывала за него квартальный отчет для ключевого клиента.
В ушах зазвенело. Это был не просто финансовый вопрос. Это был плевок в душу. Мое молчание, моя «приличность», моя неспособность постоять за себя были оценены — на тридцать процентов дешевле, чем наглость и обаяние новичка. В тот вечер, по дороге домой, я не чувствовала ничего, кроме ледяного, всепоглощающего унижения. Голос тети Зины впервые смолк.
Крещендо. Апофеоз мольберта.
Финальный аккорд прозвучал дома. Я вернулась, раздавленная и опустошенная, мечтая только о горячей ванне и тишине. Но в прихожей меня ждал сюрприз. Посреди коридора, перекрывая проход, стоял ОН. Огромный, черный, как антрацит, рояль. Не пианино, не синтезатор. Концертный рояль марки «Steinway & Sons», пусть и сильно подержанный.
Игорь выскочил из комнаты, сияя, как начищенный самовар.
– Та-да-ам! Как тебе? Я решил, что нашей квартире не хватает музыкальной души!
Я молча смотрела на исполинский инструмент, потом на Игоря.
– Где… ты… его… взял? — выдохнула я.
– О, это целая история! Я встретил одного старого настройщика, он распродавал имущество. Говорит, на этом самом рояле играл сам Рихтер! Представляешь, какая энергетика! Я не мог упустить такой шанс!
– Игорь, — мой голос был тихим и страшным, — сколько он стоил?
Игорь замялся.
– Ну… это не главное. Главное — искусство…
– СКОЛЬКО?
– Ксюш, ну что ты начинаешь? Я же для нас старался. Я продал тот сайт, помнишь, который делал для строительной фирмы…
Я знала, сколько ему заплатили за тот сайт. И знала, что этих денег не хватило бы и на одну педаль от этого монстра. Я подошла к своему ноутбуку, открыла онлайн-банк. Счет был пуст. Более того, он ушел в минус — списалась сумма, превышающая остаток. Игорь, этот гений спонтанных решений, не только потратил все мои сбережения, но и вогнал меня в долги.
– Я взял остаток с твоей кредитки, — пролепетал он, видя выражение моего лица. — Я все верну, Ксюш, честно! Я напишу гениальную симфонию, и мы озолотимся!
В этот момент что-то во мне сломалось. Симфония диссонансов достигла своего пика. Молчание больше не было опцией. Оно стало соучастием в собственном ограблении.
Я медленно повернулась к нему. На моем лице, вероятно, было то самое выражение, с которым тетя Зина смотрела с портрета.
– Игорь, — произнесла я ледяным, незнакомым самой себе голосом. — У тебя есть ровно час, чтобы этот… музыкальный саркофаг исчез из моей квартиры. А потом мы поговорим. О деньгах.
Игорь сглотнул. Кажется, он впервые увидел меня по-настоящему. А я впервые поняла, что молчать больше не буду. Никогда.
Ночь длинных балансов
Час, который я отвела Игорю на избавление от рояля, превратился в три. Это было жалкое и одновременно комичное зрелище. Мой гений чистого искусства, столкнувшись с грубой прозой жизни в виде веса, габаритов и отсутствия грузчиков в одиннадцать вечера, растерял весь свой творческий запал. Он звонил друзьям, пытался договориться с какими-то сомнительными личностями с сайта объявлений, и в итоге, под моим непреклонным взглядом, вместе с соседом дядей Колей, бывшим штангистом, они кое-как вытолкали «наследие Рихтера» на лестничную клетку, где оно и осталось стоять, как мрачный памятник несбывшимся амбициям.
Когда за Игорем закрылась дверь, я осталась одна в оглушительной тишине. Квартира, освобожденная от музыкального монстра, казалась пустой и гулкой. Ярость схлынула, оставив после себя выжженное поле усталости и странное, почти звенящее чувство ясности.
Я налила себе воды, села за кухонный стол и впервые в жизни решила провести полную и безжалостную ревизию. Не чужих счетов, как на работе, а своего собственного, до копейки. Я открыла ноутбук и погрузилась в мир цифр, которые до этого предпочитала не замечать.
Это была ночь длинных балансов.
Я выписала все. Свою зарплату. Свои подработки, которые брала, чтобы покрыть «неожиданные» траты. Я подняла выписки за последний год и с холодным ужасом патологоанатома вскрывала статью за статьей. Вот оплата аренды. Вот мои скромные траты на продукты и транспорт. А вот… а вот начиналась «зона Игоря».
Редкие пигменты. Антикварные мольберты. Коллекционные комиксы. Абонемент в элитный спортзал, потому что «тело художника — его инструмент». Два билета на концерт исландской пост-рок группы (я не пошла, потому что сдавала отчет). Заказ на дом из ресторана паназиатской кухни, потому что «вдохновение не терпит гречки».
Я выписывала эти суммы в столбик, и с каждой новой строчкой мой мир переворачивался. Это были не просто деньги. Это были мои часы, проведенные за компьютером. Мои бессонные ночи. Мои некупленные туфли. Мой несостоявшийся отпуск. Мое невыпитое с подругами просекко. Я, словно в замедленной съемке, видела, как моя жизнь, моя энергия, мое время конвертировались в причуды и капризы другого человека.
И самое страшное было не в самих тратах. Самым страшным было мое собственное молчаливое согласие. Никто не приставлял мне пистолет к виску. Я сама, добровольно, положила свою жизнь на алтарь чужого комфорта, прикрываясь фиговым листком «приличия» и страхом показаться мелочной.
Где-то под утро, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь пыльные окна, я добралась до кульминации своего исследования. Я подсчитала сумму, которую «инвестировала» в Игоря за год наших отношений. Цифра, что у меня получилась, была настолько абсурдной, что я несколько раз перепроверила расчеты. Она была сопоставима с первоначальным взносом на ипотеку. Или с кругосветным путешествием. Или с покупкой небольшого, но собственного табуна лошадей.
Я откинулась на спинку стула и рассмеялась. Тихим, истерическим смехом. В эту минуту я поняла простую, как удар молотка, вещь: молчание о деньгах — это не признак хорошего воспитания. Это разрешение. Разрешение другим людям распоряжаться твоей жизнью. Это чистый лист, на котором кто угодно может написать свои желания, а ты их будешь молча оплачивать.
Голос тети Зины, казалось, испарился навсегда. На его месте возникла холодная, деловая пустота, готовая заполниться новым смыслом.
Потом я перешла ко второй части ревизии — работе. Я открыла сайты по поиску вакансий и вбила в поиск свою должность. Я смотрела на предлагаемые зарплаты. Я читала требования. И я видела, что мой опыт, мои навыки, моя квалификация стоили на рынке труда значительно дороже, чем те тридцать процентов, на которые мой оклад был ниже зарплаты неопытного Стаса.
Мое унижение трансформировалось в трезвый расчет. «Весы Фемиды» были не семьей, а коммерческой организацией. И Борисыч был не заботливым отцом, а расчетливым руководителем, который платил ровно столько, сколько ему позволяли платить. А я позволяла. Я своим молчанием, своей безотказностью, своим страхом «показаться нескромной» давала ему на это полное право.
Когда рассвело окончательно, передо мной на столе лежали два листа бумаги. На одном был выписан финансовый итог моих отношений с Игорем. На втором — сравнительный анализ моей зарплаты с рыночными предложениями. Эти два документа были красноречивее любых психологических трактатов. Это был мой персональный аудиторский отчет, и баланс в нем, мягко говоря, не сходился.
Я посмотрела на свое отражение в темном экране ноутбука. На меня смотрела уставшая, но незнакомая женщина. В ее взгляде больше не было ни тени страха. Только холодная, спокойная решимость.
Ночь длинных балансов закончилась. Начинался день коротких и ясных разговоров.
Искусство финансового диалога
Утро началось с похода в кофейню. Не в ту, куда мы ходили с Игорем, а в другую, дорогую и пафосную, где чашка капучино стоила как килограмм хорошей говядины. Я заказала самый большой латте с карамельным сиропом и чизкейк. Это была не прихоть, а терапевтический акт. Я платила за себя, своей картой, и это простое действие ощущалось как декларация независимости.
Первый разговор состоялся с Борисычем. Я выбрала момент, когда он был в благодушном настроении после успешной сдачи проекта, и вошла в его кабинет без стука, чтобы не дать себе шанса передумать.
– Борис Борисович, у меня к вам разговор на пять минут, — сказала я тоном, не терпящим возражений.
Он оторвался от бумаг, удивленный.
– Слушаю тебя, Ксюша.
Я положила перед ним распечатку с анализом зарплат с сайта вакансий.
– Моя квалификация и опыт работы соответствуют вот этому уровню дохода, — я ткнула пальцем в верхнюю планку. — Мой текущий оклад, как вы знаете, значительно ниже. Кроме того, я выполняю функции наставника для новых сотрудников и регулярно замещаю коллег, что не входит в мои прямые обязанности.
Борисыч снял очки и посмотрел на меня так, будто видел впервые. Его добродушная маска сползла, обнажив цепкий взгляд хищника.
– Оксана, ты же знаешь, у нас в компании не принято…
– Борис Борисович, — перебила я его, и от собственной смелости у меня перехватило дух. — То, что было принято, меня больше не устраивает. Я ценю свою работу и лояльна к компании. Но я также ценю свое время и свой профессионализм. Я прошу пересмотреть мой оклад в соответствии с рыночными условиями. Вот желаемая цифра.
Я назвала сумму, на сорок процентов превышающую мой текущий доход. Воцарилась тишина. Я видела, как в его голове работают шестеренки. Он взвешивал. Стоимость поиска и обучения нового сотрудника моего уровня. Риски, связанные с потерей ключевого специалиста перед годовыми отчетами. Моя внезапная, несвойственная мне наглость.
– Мне нужно подумать, — наконец произнес он.
– Конечно, — кивнула я, поднимаясь. — Думайте. Мое заявление об уходе по собственному желанию будет у вас на столе завтра утром, если ваше решение меня не устроит.
Я вышла из кабинета, и ноги у меня подкашивались. Но это был не страх. Это был адреналин. Я сделала это. Я сказала. Вне зависимости от результата, я уже победила.
Через два часа Борисыч сам подошел к моему столу и, стараясь говорить негромко, сообщил, что руководство «пошло мне навстречу». Новая зарплата была чуть ниже той, что я просила, но значительно выше той, что я имела. Я сдержанно кивнула, как будто только такого исхода и ожидала. Внутри меня ликовал маленький, но очень гордый бухгалтер.
Второй разговор был сложнее. Он состоялся вечером, когда Игорь, понурый и виноватый, пришел забирать свои вещи. Рояль, как выяснилось, он умудрился сдать в комиссионку за треть цены, и теперь был должен еще и дяде Коле за помощь.
Он начал было по привычке:
– Ксюш, прости, я погорячился… Я все исправлю…
– Сядь, Игорь, — сказала я, указывая на стул.
Я положила перед ним тот самый лист, исписанный цифрами.
– Это, Игорь, баланс наших отношений за последний год. В денежном эквиваленте.
Он смотрел на цифры, и его лицо медленно вытягивалось. Он, человек, живущий в мире вдохновения и муз, впервые столкнулся с безжалостной арифметикой быта.
– Я не прошу тебя возвращать эти деньги, — спокойно продолжала я. — Я не коллекторское агентство. Я просто хочу, чтобы ты это увидел. Чтобы ты понял. Это не просто «деньги», Игорь. Это мое время. Моя жизнь. Которую я, по глупости, конвертировала в твои капризы.
– Но я же… я же тебя любил! — воскликнул он.
– Я не сомневаюсь. Но любовь, Игорь, не освобождает от ответственности. И она не дает права пользоваться другим человеком. Твоя «свобода творца» была оплачена моей несвободой. Твой полет фантазии обеспечивался моим сидением в офисе до полуночи. Так не бывает. Или, по крайней мере, со мной так больше не будет.
Я говорила спокойно, без истерик, без упреков. Я просто констатировал факты. Это было самое сложное — не скатиться в обвинение, а вести разговор в конструктивном, хоть и душевном, русле.
– Я не могу так больше, – сказала я. — Нам нужно расстаться. Ты понимаешь, что нужно оплачивать свои счета и свои мечты. А мне — научиться ценить себя и свой труд.
Он ушел, забрав свои комиксы и мольберт. В квартире стало просторнее. И не только потому, что исчезли его вещи. Исчезла та давящая, невысказанная тяжесть, которая отравляла воздух.
Вечером мне позвонила Марина.
– Ксюнь, привет! Слушай, мы тут с девчонками собираемся на выходные в спа-отеле. Поедешь? Там такая программа по детоксу!
Я улыбнулась в трубку.
– Мариш, привет. Звучит заманчиво. Сколько это стоит и как мы будем сокращать расходы?
На том конце провода повисла пауза. Кажется, я нарушила какой-то неписаный закон их вселенной.
– Ой, ну я не знаю еще… – промямлила она. — Лена будет бронировать…
— Отлично. Когда Лена все посчитает, пусть скинет мне точную сумму. Я переведу свою долю.
Я положила трубку и впервые за долгое время почувствовала не раздражение, а легкое, ироничное умиротворение. Я научилась. Это было трудно, страшно, но я научилась. Я говорил о деньгах. И мир от этого не рухнул.
Эпилог с открытым балансом
Прошло полгода. Моя жизнь не превратилась в сказку. Я не вышла замуж за миллионера и не открыла собственный бизнес. Чудес не произошло. Произошло нечто более мощное — изменилась я.
Моя новая зарплата позволила мне не только закрыть кредитку, но и начать откладывать. Немного, но регулярно. Сам факт присутствия «подушки безопасности» действовал на нервную систему лучше любого успокоительного. Я больше не вздрагивала при виде пустеющего холодильника.
Отношения на работе тоже изменились. Я перестала быть безотказной «палочкой-выручалочкой». Я научилась говорить «нет», когда меня просили поработать в выходной, и «это не входит в мои обязанности», когда на меня пытались повесить чужую работу. Удивительно, но популярности для меня стало только больше. Даже Борисыч теперь, дав поручение, смотрел на меня с некоторой опаской, как бы ожидая подвоха. Стас, кстати, уволился через пару месяцев — его мигрени, очевидно, не выдержали случая, связанного с необходимостью работать самостоятельно.
С подругами я продолжал общаться, но теперь наши финансовые отношения стали кристально чистыми. «Счет, пожалуйста, раздельный», — эта фраза стала моей любимой. И, к моему изумлению, никто не счел меня мелочной занудой. Наоборот, это сняло неловкость и подспудное напряжение.
Однажды, разбирая старые бумаги, я наткнулась на портрет Тети Зины. Я достала его из рамки, повертела в руках. На обороте каллиграфическим почерком было выведено: «На черный день». Я перевернула фотографию. Под картонной подложкой лежит пачка старых советских десятирублевок. Бесполезных, но аккуратно сложенных.
Я улыбнулась. Тетя Зина, эта суровая женщина, всю жизнь твердая, что говорит о деньгах — пошло, на самом деле думала о них постоянно. Она их боялась, она их прятала, она делала из них культ. Ее молчание не было признаком аристократизма, а также европейским страхом. Страха безопасности, страховка уязвимости, страх самого слова «деньги».
И я понял, что мой садовый страх был лишь эхом ее страха. Я боялась не денег. Я боялась показаться плохой, неудобной, «неприличной». Я боялась конфликта, который неизбежно произойдет, когда ты начинаешь расширять свои границы.
Я почувствовал огромную благодарность. Не к тете Зине, не к Игорю, не к Борисычу. А к себе. К той Оксане, которая полгода назад, раздавленная и униженная, нашла в себе силу сесть за кухонный стол и управление своим безжалостным балансом. К той, что рискнула и заговорила.
Я выбросила старые купюры, портрет тети Зины поставила на книжную полку. Теперь я смотрела на него без страха и пиетета. Просто как напоминание о длинном и извилистом пути, который мне пришлось пройти.
Недавно я разговаривала с молоденькой стажеркой в нашем отделе. Она жаловалась, что ей не хватает зарплаты, но она боится просить прибавку.
Я посмотрела на нее, на ее горящие, неуверенные глаза, и увидела в ней себя — прежнюю.
– Знаешь, – сказал я, – деньги – это не стыдно и не пошло. Это просто инструмент. Как молоток или компьютер. И очень важно уметь этим пользоваться. И еще важнее — не лучше пользоваться другим своим приходом без света.
Она посмотрела на меня с удивлением, потом в ее взгляде что-то блеснуло. Понимание.
Я улыбнулась и вернулась к своему отчету. Баланс сошел. И в цифрах, и в жизни. И это было, пожалуй, самое приятное чувство на свете. Финал моей истории был открыт, как и мой банковский счет, который теперь пополнялся не только значимым, но и уважением к себе. А это, как понимается, самое ценное занятие.
А что вам помогло начать открыто говорить о финансах в семье?
Подписывайтесь на канал и поддержите меня, пожалуйста, лайком .
Буду всем очень рада! Всем спасибо!
Абзац жизни рекомендует: