На одиннадцатый день пришла беда, и имя ей было Алла Витальевна.
Мы с Алексеем шли по главной аллее парка после завтрака, как вдруг к нам подлетела женщина лет пятидесяти пяти — накаченные губы, укладка «я не в санатории, я на подиуме», бусы поверх халата.
— Алешенька! — пропела она, игнорируя меня как мебель. — А я вас по всему санаторию ищу! Вы обещали мне помочь с маршрутом для терренкура! У меня тоже легкие — не дышат! Мне очень нужна мужская поддержка!
Алексей растерялся:
— Алла Витальевна, я… мы с Мирославой как раз возвращаемся…
— Ах, Мирослава, — она бросила на меня быстрый взгляд, как на старую сумку. — Доброе утро! Вы, наверное, не против, если Алешенька уделит мне полчасика? У меня возраст всё-таки помоложе, дышится тяжелее. Женщина должна понимать женщину.
Я аж ингалятор в кармане сжала. Выдержала паузу. Улыбнулась своей лучшей улыбкой — той, которой я улыбаюсь перед 10-километровым забегом.
— Конечно, Алла Витальевна! Алексей, идите. Только учтите: у неё возраст помоложе, а астма, я смотрю, совсем молодая — так и прыгает навстречу каждому мужчине.
Алла Витальевна покраснела. Алексей закашлял — то ли от смеха, то ли от неловкости.
— Я через десять минут, — сказал он мне виновато.
— Я не тороплюсь, — ответила я. И громко добавила: — А вечером — как договаривались, у скалы. Я стихи принесу, вы — плед.
Алла Витальевна сверкнула глазами и утащила Алексея к скамейке.
Я пошла к Люсе.
— Ты чего такая бледная? — спросила она, отрываясь от вязания (Люся привезла с собой три мотка пряжи «на всякий случай»).
— Тут одна… пытается отбить Алексея. Молодая. 55 лет.
— Ой, Мира, — Люся отложила спицы. — Такие, как она, всегда появляются, когда мужчина уже почти твой. Они как мухи на варенье. Но! — она подняла палец. — У тебя есть козырь.
— Какой?
— Ты настоящая. А она — фейк. Эти накаченные губы и бусики — они для другого. А Алексей, поверь старой дуре, видел в жизни всякое. Ему нужна та, с кем можно молчать у скалы.
Вечером я пришла к Лермонтовской скале с томиком стихов (взяла в библиотеке санатория). Алексей уже был там. Один.
— Алла Витальевна больше не побеспокоит? — спросила я.
— Я ей объяснил, — улыбнулся он. — Вежливо. Но твёрдо. Сказал, что мой личный гид по Кисловодску — одна единственная. И что называть меня «Алешенька» могут только мама и женщина, которая… — он замолчал.
— Которая что?
— Которая заставила меня забыть про ингалятор, про жену, про возраст. Про всё, кроме неё самой.
Я села рядом. Стихи так и остались лежать неоткрытыми. Мы смотрели на звёзды.
А на следующий день мы случайно встретили Аллу Витальевну в нарзанной галерее. Она делала вид, что нас не замечает. А потом… потом я увидела, как она подошла к одинокому дедушке в сандалиях и спросила: «Вы не подскажете, где тут бювет для сердечников?» Дедушка просиял. Так у Аллы Витальевны появился новый «Алешенька».
Люся прокомментировала: «Вот что значит женская выживаемость. Потеряла нефтяника — нашла сердечника. Обидно только, что тот без кошелька».
