— Это что такое? — Светлана застыла в дверном проеме кухни, не разжимая побелевших пальцев на ручке хозяйственной сумки. Пакет с кефиром и буханкой «Дарницкого» глухо стукнулся об пол, когда она наконец выпустила ношу, но даже этот звук не заставил мужчину за столом оторваться от экрана смартфона.
— Где? — лениво протянул Антон, делая вид, что увлечен чтением новостной ленты, хотя на самом деле просто листал картинки с дорогими автомобилями. Он сидел в майке-алкоголичке, которая, вопреки названию, была ослепительно белой и пахла кондиционером для белья — тем самым, дорогим, который Светлана покупала только для его вещей.
— В раковине, Антон. В чертовой раковине! — Светлана шагнула вперед, чувствуя, как от усталости подкашиваются ноги. Весь день на ногах в торговом зале, десять часов беготни между стеллажами, улыбки капризным покупателям, и всё ради того, чтобы прийти домой и увидеть это.
Раковина из нержавейки была забита густой, неопрятной массой. Разваренные макароны-звездочки, аккуратно нарезанные кубики моркови, картофель и зелень — всё это создавало отвратительный натюрморт, перекрывая слив. Желтоватый бульон медленно, с хлюпаньем, уходил в трубу, оставляя на стенках мойки жирные разводы. Это был суп. Тот самый суп, который она варила вчера почти до двух ночи, стараясь не греметь крышками, чтобы не разбудить «уставшего» мужа.
Антон наконец соизволил поднять голову. Его лицо, гладко выбритое и свежее после дневного сна, выражало смесь скуки и легкого раздражения, словно его отвлекли от решения судеб мира ради сущей ерунды.
— А, это, — он махнул рукой с пренебрежением императора. — Я вылил это варево. Невозможно есть. Света, я же просил: если ты готовишь, то готовь еду, а не баланду для поросят. Там одна вода и крахмал. Где навар? Где вкус? Я ложкой по дну скреб — ни одного волокна мяса не нашел.
Светлана почувствовала, как в груди начинает разрастаться горячий, колючий ком. Она смотрела на мужа, на его холеные руки, на пухлые губы, скривившиеся в брезгливой ухмылке, и не верила своим ушам.
— Ты вылил суп в раковину, потому что там «мало мяса»?! Ты сидишь на моей шее третий год и еще смеешь воротить нос от еды?! Хочешь стейки из мраморной говядины — иди разгружай вагоны! Я больше не куплю тебе ни крошки хлеба, гурман несчастный! — визжала жена, глядя на испорченный ужин.
Антон поморщился, демонстративно закрыв ухо ладонью.
— Не истери, бога ради. У меня от твоих ультразвуков мигрень начинается. Ты пойми, глупая женщина, — он говорил медленно, с расстановкой, как говорят с умственно отсталыми. — Питание — это основа продуктивности. Как я могу искать достойную должность, вести переговоры, креативить, если мой мозг не получает белка? Ты предлагаешь мне, мужчине в расцвете сил, питаться овощным отваром? Это унизительно. Я не козел, чтобы жевать капусту.
— Унизительно? — Светлана задохнулась от возмущения. Она подошла к столу вплотную, опираясь руками о столешницу так, что костяшки побелели. — Унизительно — это стрелять у жены двести рублей на сигареты. Унизительно — это когда я в штопаных колготках иду на работу, а ты спишь до обеда. А суп куриный, между прочим! На костном бульоне!
— Вот именно! На костном! — перебил её Антон, резко встав со стула. Теперь он нависал над ней, и его расслабленность сменилась агрессией. — Кости — собакам! Людям — мякоть! Ты экономишь на мне, Света. Ты целенаправленно снижаешь мой уровень жизни, чтобы я чувствовал себя ничтожеством. Это психологическое насилие, если хочешь знать. Я привык к другому уровню. И то, что сейчас у меня временные трудности в карьере, не дает тебе права кормить меня как заключенного.
Он брезгливо ткнул пальцем в сторону раковины.
— Убери это. Воняет кислятиной. И придумай что-нибудь нормальное на ужин. Я видел рекламу, в «Мясном доме» сейчас скидки на рибай. Закажи доставку. И бутылку красного сухого, только не ту кислятину за триста рублей, что ты в прошлый раз притащила, а нормальное, выдержанное. Мне нужно стресс снять после этого гастрономического ужаса.
Светлана смотрела на него, и пелена ярости перед глазами стала красной. Она видела перед собой не мужа, с которым когда-то мечтала о детях и уютных вечерах, а чудовищного, разжиревшего паразита, который врос в диван и считал, что весь мир ему должен просто по факту существования.
— Денег нет, — отчеканила она ледяным тоном. — До зарплаты три дня. В кошельке пятьсот рублей. Это на проезд и на хлеб.
Антон закатил глаза и с тяжелым вздохом опустился обратно на стул, всем своим видом показывая, как он страдает от ее бестолковости.
— Вечно у тебя денег нет. Потому что ты не умеешь распоряжаться финансами. Я тебе сто раз говорил: надо инвестировать в статус, а не крохоборничать. Займи у Ленки. Или возьми с кредитки. Я скоро выйду на работу, закрою все твои копеечные долги с первой же премии. Но сейчас я голоден, Света. Голоден и зол. А голодный мужчина — это опасно для семейного климата.
Он снова уткнулся в телефон, считая разговор оконченным. Для него это было нормой: высказать претензию, раздать указания и ждать исполнения. Он даже не подумал, что Светлана сама голодна. Что она не ела с двенадцати дня. Что этот суп был и её ужином тоже.
Светлана медленно выпрямилась. Внутри неё что-то щелкнуло, словно лопнула перетянутая струна. Тишина на кухне стала густой и вязкой, нарушаемой только звуком капающей воды в грязную раковину. Она перевела взгляд с затылка мужа на гору макарон в мойке, потом на свои руки — огрубевшие, с обломанным ногтем на указательном пальце.
— Значит, опасный климат? — тихо переспросила она, но Антон не ответил, увлеченно печатая кому-то сообщение. Скорее всего, другу такому же бездельнику, жалуясь на жену-мегеру.
Светлана молча подошла к раковине. Она не стала убирать месиво. Она просто включила воду на полную мощность. Струя ударила в центр кучи макарон, брызги полетели во все стороны — на чистую столешницу, на пол, на белую майку Антона.
— Эй! Ты что творишь?! — он подскочил, отряхиваясь, глядя на неё как на сумасшедшую.
— Мою посуду, — спокойно ответила Светлана, не выключая воду. — Ты же хотел чистоты? Сейчас будет чисто. Идеально чисто.
Она развернулась и вышла из кухни, оставив воду шуметь, а Антона — стоять с открытым ртом посреди забрызганной кухни. Путь лежал в комнату, где стоял её, купленный в кредит, ноутбук, с которого Антон по вечерам играл в «танки», называя это «аналитикой военной стратегии». Ей нужно было проверить баланс карты. Не для того, чтобы заказать стейк. А чтобы понять, хватит ли ей денег на то, что она задумала.
Светлана сидела на краю дивана, глядя в светящийся экран ноутбука. Цифры в онлайн-банке не радовали: остаток по кредиту за этот самый ноутбук, который Антон выпросил год назад «для работы с графикой», всё еще висел тяжелым ярмом. А «графикой» оказались бесконечные форумы автомобилистов и сайты с элитной недвижимостью, где муж проводил часы, мечтая о жизни, которую, по его мнению, заслуживал.
Дверь в комнату распахнулась, ударившись о стену. Антон влетел внутрь, на ходу стягивая мокрую майку. Его лицо пошло красными пятнами — верный признак того, что его драгоценное спокойствие было нарушено.
— Ты совсем с катушек съехала? — рявкнул он, швыряя влажный комок ткани в угол, прямо на стопку выглаженного белья. — Водой плескаться вздумала? Это, по-твоему, диалог? Это уровень базарной торговки, Света, а не жены интеллектуала!
Он рухнул в свое любимое компьютерное кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Антон демонстративно откинулся на спинку, закинув ногу на ногу, и скрестил руки на груди, принимая позу оскорбленного монарха.
— Я жду извинений, — процедил он. — И решения вопроса с ужином. Мой желудок начинает переваривать сам себя, а это чревато гастритом. Ты же знаешь, лечение нынче дорогое. Или ты хочешь, чтобы я загнулся?
Светлана медленно закрыла крышку ноутбука. В комнате стало темнее, лишь уличный фонарь выхватывал из полумрака пыльные полки с его коллекционными моделями машинок — единственным, на что он тратил свои случайные заработки пару лет назад.
— Антон, — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты не работал три года. Три. Года. Я оплачиваю квартиру, свет, воду, интернет, еду и твои трусы. А ты сидишь здесь и рассуждаешь о гастрите? Ты хоть раз открыл сайт с вакансиями за эту неделю?
Антон закатил глаза так сильно, что казалось, сейчас увидит свой собственный мозг.
— Опять ты за своё! — простонал он мученически. — Сколько раз тебе объяснять? Я не бездельник, я — в активном поиске. Я рассылаю резюме! Но я не собираюсь идти в «Пятерочку» на кассу или таскать мешки с цементом! У меня два высших образования, Светлана! Я управленец! Я жду ответа от холдинга, там рассматривают мою кандидатуру на должность начальника отдела логистики.
— Ты ждешь ответа от них уже восемь месяцев, — парировала она. — За это время можно было устроиться курьером, таксистом, кем угодно, чтобы принести в дом хоть копейку!
— Курьером?! — взвизгнул Антон, подаваясь вперед. — Ты хочешь, чтобы меня увидели знакомые с желтым рюкзаком за спиной? Ты хочешь уничтожить мою репутацию? Кто потом возьмет меня на руководящую должность, если я запятнаю себя низкоквалифицированным трудом? У меня есть планка, Света, и я не намерен её опускать ради твоих мещанских потребностей в колбасе!
Он встал и начал расхаживать по тесной комнате, задевая локтями мебель. Его голос набирал силу, превращаясь в проповедь оскорбленного пророка.
— Ты не понимаешь главного. Ты тянешь меня вниз! Твоё мышление — это мышление нищеты. Ты экономишь на еде, ты покупаешь дешевые вещи, ты вся пропитана страхом перед будущим. А деньги — это энергия! Чтобы зарабатывать миллионы, нужно чувствовать себя на миллион! Как я могу излучать уверенность на собеседовании, если я одет в тряпье и сыт пустой похлебкой из куриных шкурок?
Он остановился напротив неё, тыча пальцем в сторону кухни.
— Тот суп — это символ твоей веры в меня. Вернее, её отсутствия. Ты кормишь меня как неудачника, и поэтому я не могу пробить финансовый потолок. Стейк, Света! Мраморная говядина! Это не еда, это инвестиция! Это тестостерон, это сила, это ясность ума! Если бы ты любила меня, ты бы нашла возможность обеспечить мужу достойный рацион.
Светлана слушала этот бред и чувствовала, как реальность вокруг начинает плыть. В его словах была чудовищная, извращенная логика паразита, который убедил сам себя в своей исключительности. Он искренне верил, что мир обязан предоставить ему трон, а пока трона нет, жена должна работать за двоих, чтобы он не потерял форму.
— Инвестиция? — переспросила она, поднимаясь с дивана. — Значит, я — инвестор? А где мои дивиденды, Антон? Где прибыль? За три года я вложила в этот проект под названием «Твоя гениальность» почти полтора миллиона рублей. Это мои зарплаты, мои премии, мои нервы. И что я получила? Жирного, наглого мужика, который выливает суп, потому что он недостаточно элитен для его величества?
— Не смей считать мои деньги! — заорал он, его лицо перекосило от злобы. — Мы семья! У нас общий бюджет! То, что сейчас зарабатываешь ты — это временно. Когда я встану на ноги, я осыплю тебя золотом! Но сейчас ты обязана меня поддерживать! Это твой долг жены! В горе и радости, забыла?
— В горе — да, — отрезала Светлана. — Но твое безделье — это не горе. Это твой выбор. И знаешь что? Инвестор выходит из проекта. Финансирование прекращено.
Антон замер. Он внимательно посмотрел на жену, пытаясь понять, блефует она или нет. Но в её глазах не было привычной мольбы или страха. Там была холодная пустота. Это его напугало, но еще больше — разозлило.
— Ах так? — прошипел он, сужая глаза. — Решила шантажировать меня едой? Ну хорошо. Тогда слушай сюда. Я сейчас в стрессе. Ты довела меня до нервного срыва своими претензиями. У меня давление скачет, сердце колотится. Мне нужно успокоиться.
Он шагнул к ней, протягивая руку ладонью вверх.
— Дай карту. Или наличку. Я пойду в магазин. Мне нужна бутылка хорошего коньяка. Не та дрянь, что ты пьешь на праздники, а нормальный «Хеннесси» или «Курвуазье». Мне нужно расширить сосуды, иначе меня хватит удар, и это будет на твоей совести.
— Ты шутишь? — Светлана отступила на шаг назад. — Ты просишь денег на элитный алкоголь после того, как вылил ужин в унитаз?
— Я не прошу, я требую! — рявкнул Антон, окончательно теряя человеческий облик. — Я глава семьи! Я мужчина! Мне нужно снять напряжение! Ты хоть представляешь, как тяжело жить с женщиной, которая тебя не ценит? Которая пилит мозг с утра до ночи? Мне нужно выпить, чтобы просто выносить твое присутствие в этой квартире! Быстро дала карту!
Он сделал резкое движение, пытаясь схватить её за руку, но Светлана увернулась. В её голове вдруг стало кристально ясно. Все эти годы она кормила не просто лентяя. Она кормила монстра, который питался её жизненными силами, её самооценкой, её будущим.
— Нет, — твердо сказала она.
— Что «нет»? — Антон задохнулся от возмущения.
— Денег на коньяк не будет. И на стейки не будет. И на сигареты тоже.
Она развернулась и пошла к шкафу-купе, стоявшему в коридоре. Антон бросился за ней, спотыкаясь о порог.
— Куда пошла?! Мы не договорили! Ты не имеешь права ограничивать меня в средствах! Это насилие! Это экономический абьюз! Света, вернись! Я сейчас маме позвоню, расскажу, как ты надо мной издеваешься!
— Звони, — бросила она через плечо, открывая дверцы шкафа. — Пусть мама привезет тебе котлет. А я начинаю инвентаризацию.
Светлана распахнула дверцы, где хранились запасы круп и консервов. Антон стоял у неё за спиной, тяжело дыша, его кулаки сжимались и разжимались. Он еще не понимал, что происходит, но животный страх голода уже начинал покусывать его изнутри. Скандал только набирал обороты, и пути назад уже не было.
Светлана двигалась по кухне молча и быстро, словно робот, у которого перегорел блок эмпатии. Она не кричала, не плакала, не пыталась что-то объяснить. Она просто открыла навесной шкаф и начала методично сгребать с полок всё, что имело хоть какую-то питательную ценность.
— Ты чего устроила? — Антон стоял в дверях, скрестив руки на груди, наблюдая за её манипуляциями с брезгливым недоумением. — В поход собралась? Или решила поиграть в блокаду Ленинграда? Света, это детский сад. Верни макароны на место, я, может быть, ночью захочу перекусить, если ты так и не соизволишь заказать нормальную еду.
Светлана проигнорировала его. Пачка гречки, банка растворимого кофе, начатая упаковка чая, сахар, соль — всё летело в большую хозяйственную сумку «Ашан», ту самую, прочную, с которой она обычно тащилась с рынка, оттягивая руки.
— Я с кем разговариваю?! — голос Антона стал громче, в нем появились визгливые нотки. Ему не нравилось это молчание. Когда она орала — это было понятно, это была игра, в которой он всегда выходил победителем, задавив её интеллектом и чувством вины. А сейчас она просто аннулировала его существование.
Заполнив сумку бакалеей, Светлана распахнула холодильник. Полка с сыром, десяток яиц, кусок докторской колбасы, банка сметаны. Всё отправилось следом за крупами. Холодильник опустел, сиротливо освещая свои белые пластиковые внутренности тусклой лампочкой. Осталась только банка с засохшей горчицей и початая бутылка кетчупа.
— Эй! — Антон дернулся к ней, пытаясь перехватить руку, тянущуюся к пакету молока. — А ну положи! Это мой кальций! Ты не имеешь права лишать меня базовых продуктов! Это уже воровство! Я, между прочим, тоже вкладывался в этот бюджет... когда-то!
Светлана резко захлопнула дверцу холодильника прямо перед его носом. Антон отшатнулся, едва успев убрать пальцы.
— Вкладывался? — наконец произнесла она. Её голос был сухим и шершавым, как наждачная бумага. — Ты три года жрешь в три горла и рассуждаешь о высоком. Базовые продукты, говоришь? Для тебя это слишком низко. Ты же у нас элита. А элита не пьет молоко по акции.
Она подхватила тяжелую сумку, отнесла её в прихожую, сунула в шкаф и, щелкнув ключом, заперла дверцу гардеробной на встроенный замок. Ключ сунула в карман домашних брюк.
— Ты больная... — прошептал Антон, глядя на это безумие широко раскрытыми глазами. — Ты реально больная. Прятать еду от мужа? Да ни одна баба так не поступит! Это дно, Света!
Светлана вернулась на кухню. Она достала из морозилки маленький сверток, который прятала за лотком со льдом. Там лежал один-единственный свиной эскалоп. Не мраморная говядина, конечно, но вполне приличный кусок мяса с тонкой прослойкой жира. Она купила его себе два дня назад, хотела порадовать в выходной, но всё не было времени.
Щелкнул пьезоподжиг плиты. Сковорода плюхнулась на конфорку. Масло зашипело, и через минуту кухню наполнил густой, одуряющий аромат жареного мяса. Запах был настолько насыщенным, живым и настоящим, что он моментально перебил вонь из раковины.
Антон, стоявший у окна и демонстративно смотревший в темноту двора, повел носом. Его желудок предательски, громко заурчал. Он сглотнул вязкую слюну. Гордость боролась в нем с первобытным голодом, и голод, подстегиваемый ароматом чеснока и перца, начинал побеждать.
— Ну вот, — буркнул он, не оборачиваясь, но уже сбавляя тон. — Можешь же, когда хочешь. Давно бы так. Я же говорил, что мне нужно мясо. Ладно, прощаю твою истерику с сумками. Накладывай. Только не пересуши, я люблю медиум-рэ.
Он вальяжно подошел к столу, выдвинул стул и сел, ожидая подачи блюда. В его голове всё встало на свои места: жена взбрыкнула, выпустила пар, но, осознав свою вину перед кормильцем (пусть и будущим), решила искупить грех хорошим ужином. Он даже взял вилку и постучал ею по столу, подгоняя.
Светлана перевернула мясо. Корочка была идеальной — золотисто-коричневой. Она выключила газ, взяла тарелку, положила на неё шкворчащий кусок и отрезала ломоть черного хлеба.
А затем она села за стол. Напротив Антона. И пододвинула тарелку к себе.
Антон замер с поднятой вилкой. Его брови поползли на лоб, собираясь в гармошку.
— Света, ты тарелки перепутала? — нервно хохотнул он. — Моя где?
Светлана отрезала кусочек мяса, наколола его на вилку, подула и отправила в рот. Она жевала медленно, глядя прямо в глаза мужу.
— Твоей тарелки нет, — спокойно сказала она, проглотив кусок. — Это свинина, Антон. Обычная свинина из супермаркета за углом. Она недостойна твоего утонченного вкуса. Ты же сам сказал: «Я не козел, чтобы есть что попало». А я женщина простая, я и такое съем.
Лицо Антона начало наливаться пунцовой краской. Он смотрел, как она отрезает второй кусок, как прозрачный сок течет по тарелке, как она макает в него хлеб.
— Ты... ты сейчас жрешь мясо у меня на глазах? — его голос дрожал от ярости и унижения. — Одна? А я? Я должен смотреть?
— Ты можешь не смотреть, — пожала плечами Светлана. — Можешь выйти. Можешь попить воды из-под крана. Она бесплатная. Пока что.
— Ты издеваешься?! — взревел он, ударив кулаком по столу так, что солонка подпрыгнула. — Я голодный! Я мужик! Мне нужно мясо! Дай сюда!
Он рванулся через стол, пытаясь схватить тарелку. Его пальцы уже коснулись края, но Светлана среагировала мгновенно. Она с силой воткнула вилку в стол, в миллиметре от его руки. Звук удара металла о дерево был резким и страшным.
— Не трогай, — прошипела она, и в её взгляде было столько холодной ненависти, что Антон отдернул руку, словно обжегся. — Хочешь жрать? Продай свой телефон. Продай свои коллекционные машинки. Иди мой полы в подъезде. Но к моей еде ты больше не прикоснешься. Никогда.
Антон отвалился на спинку стула, тяжело дыша. Он смотрел на жену так, будто впервые её видел. Это была не та Светка, которая заглядывала ему в рот и ловила каждое слово. Перед ним сидел враг. Расчетливый и жестокий.
— Ах ты тварь... — выдохнул он. — Ты мелочная, жадная тварь. Попрекаешь куском мяса? Родного мужа? Да я...
— Да ты — ноль, — перебила она его, продолжая есть. — Ты пустое место, Антон. Ты даже не паразит, паразиты хоть как-то приспосабливаются. Ты просто опухоль. И я начинаю операцию по удалению.
— Я сейчас маме позвоню! — снова завел он свою шарманку, вскакивая со стула. Запах мяса сводил его с ума, унижение жгло внутренности. — Я расскажу всем, что ты моришь меня голодом! Что ты абьюзер! Это статья! Оставление в опасности!
— Звони, — кивнула Светлана, доедая последний кусочек и тщательно вытирая хлебом остатки жира с тарелки. — Только не забудь сказать маме, что суп ты вылил сам. И что три года ты не принес в дом ни рубля. Посмотрим, кто тебя пожалеет.
Антон метался по кухне, как тигр в клетке. Он открывал пустые шкафы, хлопал дверцами, надеясь найти хоть что-то — сухарь, забытую печеньку, хоть что-то, чтобы забить сосущее чувство в желудке. Но везде была пустота. Чистые, вымытые полки.
Его взгляд упал на мусорное ведро. Там, поверх пакета, лежали остатки того самого супа — размокшая лапша и вареная морковь, которые он так пафосно вышвырнул час назад. Желудок скрутило спазмом. Он сглотнул, понимая, что гордость сейчас борется с физиологией, и физиология начинает шептать ему страшные вещи.
— Ненавижу тебя, — прошипел он, глядя на Светлану, которая спокойно мыла свою единственную тарелку. — Будь ты проклята со своим мясом. Ты мне за это ответишь. Ты будешь на коленях ползать, когда я поднимусь!
— Когда поднимешься — позвони, — бросила она, вытирая руки полотенцем. — А сейчас — вон из кухни. Я закрываю дверь.
Антон вылетел в коридор, сшибая углы. Его трясло. Голод смешивался с бессильной яростью. Он чувствовал себя загнанным зверем. Ему нужно было чем-то ответить. Ударить её по больному. Сделать ей так же больно, как она сделала ему своим равнодушием и этим проклятым жареным мясом. И он вспомнил. Вспомнил про заветную бутылку, спрятанную в шкафу с инструментами, которую он берег для триумфального празднования своего «назначения».
— Ну держись, гадина, — прошептал он, и его губы растянулись в злой улыбке. — Сейчас мы посмотрим, кто кого.
Антон вернулся в комнату с видом победителя, сжимающего в руках Святой Грааль. Это была пузатая бутылка французского коньяка, темное стекло которой скрывало янтарную жидкость многолетней выдержки. Он берег её полгода, пряча в ящике с инструментами за старыми отвертками, подальше от «пошлых» глаз жены. Это был его личный золотой запас, его билет в высшее общество, купленный, разумеется, с кредитки Светланы в тот месяц, когда она лежала с гриппом и просила купить лекарств.
Он демонстративно грохнул бутылкой об стол рядом с ноутбуком, затем сходил на кухню за бокалом — единственным приличным снифтером в доме. Светлана стояла у мойки, спиной к нему, и даже не обернулась. Её равнодушие хлестало его больнее, чем крики.
— Видишь это? — громко спросил Антон, разливая коньяк. Янтарная струя ударилась о дно бокала, распространяя по комнате терпкий, дорогой аромат дуба и ванили, который тут же вступил в конфликт с запахом жареного мяса и дешевых обоев. — Это «Хеннесси». Тот самый, который ты назвала бы пустой тратой денег. А для меня это — глоток свободы. Пока ты давишься своей свининой, я буду пить нектар богов. Я выше твоей бытовухи, Света. Ты можешь отобрать у меня еду, но ты не отберешь у меня класс.
Он поднес бокал к носу, картинно прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, всем своим видом показывая, как он наслаждается моментом. Желудок предательски сжался от голода, требуя закуски, но Антон подавил спазм усилием воли. Сейчас он докажет ей, кто в доме хозяин.
Светлана медленно вытерла руки полотенцем и повернулась. Её взгляд упал на бутылку. Она узнала её. Полгода назад с карты исчезли пятнадцать тысяч рублей. Антон тогда сказал, что «система безопасности банка дала сбой» и деньги списали мошенники, а он, как настоящий мужчина, «разберется». Разбирался он до сих пор.
— Так вот они, мои сапоги, — тихо произнесла она, глядя на бутылку. — Вот они, мои невылеченные зубы.
Она шагнула к нему. В её движениях не было истерики, только пугающая целеустремленность хищника. Антон, почуяв неладное, попытался накрыть бокал ладонью, но было поздно.
— Не смей! — визгнул он, отшатываясь. — Это моё! Я лично выбирал купаж!
Светлана молча, одним резким движением смахнула его руку и схватила бутылку за горлышко. Антон вцепился в неё с другой стороны. На секунду они замерли, перетягивая холодное стекло, как канат. Их лица оказались совсем близко: его — искаженное страхом и злобой, её — каменное, с пустыми, выцветшими глазами.
— Отдай! — прохрипел он. — Ты не понимаешь! Это коллекционный экземпляр! Это инвестиция!
— Инвестиция в унитаз, — отрезала Светлана. Она дернула бутылку на себя со всей силой, накопленной за три года унижений. Антон, ослабленный голодом и диванным образом жизни, не удержал хватку. Бутылка выскользнула из его потных пальцев.
Светлана развернулась и пошла в ванную. Антон, спотыкаясь о провода и собственную гордость, бросился за ней.
— Стой! Дура! Ты же деньги выливаешь! Это живые деньги! — орал он, хватая её за плечо уже в дверях санузла.
Светлана стряхнула его руку, ударив локтем в грудь, и склонилась над унитазом. Она перевернула бутылку. Густая, маслянистая жидкость цвета темного золота, весело булькая, устремилась в фаянсовую бездну. Запах спирта и благородного дерева мгновенно заполнил тесное помещение, смешиваясь с запахом хлорки.
— Нет! — взвыл Антон, глядя, как его «статус» исчезает в канализации. Он упал на колени рядом с унитазом, словно пытаясь поймать струю руками, но было поздно. Последние капли упали в воду, окрасив её в грязно-желтый цвет.
Светлана нажала на кнопку слива. Вода с шумом унесла пятнадцать тысяч рублей в трубу.
— Ты вылил суп, потому что там мало мяса, — сказала она, глядя на него сверху вниз, как на нашкодившего котенка. — А я вылила твой коньяк, потому что он слишком хорош для такой квартиры. Баланс восстановлен, Антон. Теперь мы квиты.
Антон медленно поднялся с колен. Его трясло. Лицо пошло красными пятнами, губы дрожали. В его глазах больше не было высокомерия, только чистая, незамутненная ненависть.
— Ты... ты всё разрушила, — прошипел он, брызгая слюной. — Ты уничтожила всё святое, что было в этом доме. Я терпел твою убогость, твою нищету, твою скуку. Я думал, я смогу подтянуть тебя до своего уровня. Но ты — дно, Света. Ты болото. Я задыхаюсь здесь!
Он вылетел в коридор, сорвал с вешалки свою куртку.
— Я ухожу! Слышишь? Я ухожу! Ноги моей здесь больше не будет! Ты сгниешь здесь одна со своими кастрюлями! А я найду женщину, которая будет меня ценить! Которая поймет, кто я такой!
Он ждал. Ждал, что сейчас она бросится ему в ноги, схватит за рукав, начнет умолять остаться, обещать исправиться. Ведь так было всегда. Все три года. Он пугал уходом — она плакала и давала деньги.
Но Светлана стояла в дверях ванной, скрестив руки на груди, и смотрела на него с ледяным спокойствием.
— Скатертью дорога, — произнесла она ровно. — Ключи на тумбочку положи.
Антон застыл с одним надетым рукавом. Этот сценарий не был прописан в его пьесе.
— Ты меня выгоняешь? — его голос сорвался на фальцет. — Меня? Мужа? На ночь глядя? Без денег?
— У тебя есть талант, Антон, и два высших образования, — усмехнулась она уголком губ. — Не пропадешь. Инвестируй свою гениальность в ночлег.
— Да пошла ты! — заорал он, окончательно теряя человеческий облик. Он схватил с полки свои ключи и с силой швырнул их на пол. Металл звякнул о плитку. — Я уйду! И когда я стану миллионером, ты будешь кусать локти! Ты будешь умолять меня вернуться, но я даже не посмотрю в твою сторону!
Он рванул входную дверь, распахнув её настежь. С лестничной клетки потянуло холодом и запахом чужого табака.
— И приставку свою забери, — вдруг сказала Светлана. Она быстро прошла в комнату, выдернула шнуры из розетки, подхватила пыльную консоль вместе с джойстиками и, вернувшись в прихожую, просто вышвырнула её в открытую дверь, прямо на грязный бетон подъезда. Пластик жалобно хрустнул.
— Ты сумасшедшая! — взвизгнул Антон, кидаясь спасать своё единственное сокровище. Он выскочил на площадку, прижимая к груди коробку с проводами.
Светлана не стала ждать продолжения. Она шагнула вперед, взялась за ручку двери и с силой захлопнула её перед его носом.
Грохот металла разнесся по всему подъезду.
С той стороны послышался глухой удар кулаком в дверь и отборная брань. Антон орал что-то про суд, про раздел имущества, про то, какая она тварь. Светлана спокойно повернула вертушок замка. Один оборот. Второй. Щелчок.
Звуки снаружи стали приглушенными, далекими, словно из другого измерения.
Она прижалась лбом к холодной металлической поверхности двери. Сердце колотилось где-то в горле, руки мелко дрожали, но это был не страх. Это было освобождение.
Тишина в квартире больше не была гнетущей. Она была чистой. Она пахла не дорогим коньяком и не прокисшим супом. Она пахла будущим.
Светлана отлепилась от двери, прошла на кухню и открыла окно, чтобы выветрить запах перегара и скандала. Холодный осенний воздух ворвался внутрь, остужая горящие щеки. Она посмотрела на пустую раковину, которую сама же вымыла час назад. Она блестела. Никаких объедков. Никакой грязи.
— Завтра, — сказала она вслух самой себе, глядя на темные окна дома напротив. — Завтра я сварю себе кофе. Настоящий. И куплю себе те сапоги.
Она выключила свет на кухне и пошла спать, впервые за три года зная, что утром никто не потребует от неё отчета за потраченные сто рублей…