Часть первая. Возвращение (рассказ Алексея)
Деревня наша называется Щельяюр. Стоит на холме, в полусотне вёрст от Усть-Цильмы. В конце сентября мы с Коляном — Николай Соколов, царствие ему небесное, хотя не знаю, какое там царствие для тех, кто шагнул в ту стену — ушли на охоту в избу старика Матвея Гавриловича. Хозяин умер в начале лета, восьмидесяти трёх лет от роду. Избу он держал в порядке — нары, печь-столбянка, запас дров. Местные говорили: «Матвей и на том свете не бросит своё, он завещал её для проходящих». Ну, мы и прошли.
Первую неделю всё шло по закону. Били чирка на старицах, ставили петли на рябчика. К вечеру пятого дня я разбирал ружьё у печки и нашёл на полке под ватником тетрадь. В клеёнчатой обложке, с обгоревшими краями. Почерк старый, но ровный, чернила уже выцвели до гусиного серого.
«Ежели кто читает — меня уже нет, — начиналась первая страница. — А вы не ищите меня в земле. Меня нет в земле. За избой моей, через березняк, а потом по ключу Гнилому, есть место. Берег этот я знал пятьдесят лет. Но однажды в листопад увидел там расщелину. Камень будто раздвинулся сам собой, а в расщелине — не тьма, а свет, как зимой от полной луны, только без луны».
Я перечитал три раза. Дальше дед писал, что вход появляется только на закате и только в равноденствие. Что он трижды возвращался к тому берегу и трижды находил камень целым. А на четвёртый раз расщелина открылась при нём — медленно, с мокрым хрустом, будто кто-то огромный потянулся внутри скалы. И что оттуда потянуло не холодом, а «запахом дома, которого у меня не было». Матвей Гаврилович признавался: он заглянул внутрь. Там был коридор, стены которого помнили человеческое прикосновение — гладкие, будто их полировали веками. Он прошёл шагов пять и услышал, как сзади щёлкнуло. Обернулся — выхода не было. Но у него хватило ума не паниковать, а сесть на пол и ждать. Через час, говорит, стена снова раздвинулась, и он вывалился на берег, седой, как лунь, хотя ему тогда было всего шестьдесят.
Последняя запись была сделана карандашом, дрожащей рукой: «Не стойте у входа с открытым ртом. Не зовите того, кто ушёл вперёд. И если услышите за спиной рык — не оборачивайтесь. То не зверь».
— Колян, — позвал я. — Ты это видел?
Коля сидел на корточках у печи, чистил ножом картошину. Он посмотрел на меня, потом на тетрадь, и лицо его не дрогнуло. Николай был крепче меня и спокойнее. Работал в Печорском пароходстве мотористом, видывал всякое.
— Ерунда, Лёха. У стариков ум за разум. Мы завтра на этом ручье уток с утра побьём, заодно глянем. — Он усмехнулся. — Вход, который пропадает. Сказки.
На шестой день мы собрали дичь — пять уток и двух рябчиков , всё засолили в пристройке. Дрова заготовили под навесом, чтоб на обратном пути не мёрзнуть. Седьмой день у нас был переходной: утром — к ручью на разведку, потом за вещами и в деревню. Ночевать в деревне мы должны были как раз на седьмой день. На всякий случай сказали соседу Степану: «Если через неделю не вернёмся, выходи к избе на восьмой».
Ох, зря мы это сказали.
Часть вторая. Вход (продолжение Алексея)
Ручей оправдывал название. Гнилой Ключ — вода в нём коричневая от торфа, и по берегам не растёт ничего, кроме хвоща да какой-то склизкой осоки. Мы подошли туда около десяти утра. Солнце висело низко, даже в конце сентября оно здесь уже не поднимается, как в средней полосе — серп на юге, и всё.
И я сразу понял: дед не врал.
Берег поднимался уступом из слоёного известняка. И в этом уступе была правильная, геометрически ровная щель. Высотой в человеческий рост, шириной метра полтора. Изнутри шёл свет — не белый и не жёлтый, а какой-то глубинный, синевато-серый, как вода в полынье. Колян присвистнул.
— Ну, мать честная. Был он здесь? Не было. А теперь есть.
Он шагнул на берег, потопал сапогом по глине — след отпечатался чётко. Я стоял на два шага сзади, держа ружьё на изготовку. Мне не нравилось, что тишина вокруг — полная. В лесу всегда есть звук: ветка треснет, пичуга вскрикнет, мышка прошуршит. Здесь было ухо закладывало.
— Коля, не ходи туда, — сказал я. — Давай просто кинем фонарём из-за порога.
Но Николай уже снял с плеча рюкзак. Он всегда был таким — пока не сунет нос, не успокоится.
— Три минуты, Лёха. Я посмотрю, что там за стены, и назад.
Он вошёл в щель. Я видел, как его плечи и карабин за спиной поглотил тот синеватый свет. Шаги ещё звучали секунд десять — чавканье по мокрому камню. Потом стихли.
И в этот момент за моей спиной — в лесу, откуда мы пришли — заревело.
Это не был медведь. Медведь ревёт басом, грудью, с раскатом. Этот звук был выше, тоньше и при этом до того громкий, что у меня заложило уши. Звук шёл как будто из-под земли. Я резко обернулся, вскинул ружьё, щёлкнул предохранителем. Лес стоял неподвижно. Ни одной ветки не колыхалось.
— Колян! — крикнул я через плечо. — Колян, выходи, тут что-то есть!
Молчание.
Я обернулся обратно к берегу.
Камня не было. Сплошная стена, мшистая, в мелких трещинах. И никакой щели. Я подбежал ближе, провёл рукой по скользкому известняку — палец вошёл во влажную гниль. Твёрдо. Никакого проёма.
Следы сапог Коли вели к стене. И обрывались в полуметре от неё. Там, где должна была быть граница входа, отпечатки просто исчезали, будто он шагнул не в проход, а в другое измерение.
— НИКОЛАЙ! — заорал я так, что сорвал голосовые связки. В ответ — ничего. Только снова этот рык, но теперь уже откуда-то сбоку, из кустов ивы.
Я выстрелил в ту сторону дробью. Ветки хлестнуло, но звук выстрела растворился в тишине, как в вате. Я ещё постоял с минуту, глядя на чёртову стену. Потом собрал волю и решил: назад, в деревню. Сказать людям и думать где искать Коляна.
Но идти назад мне пришлось три дня.
Часть третья. Блуд (рассказ Алексея)
Я заблудился через час. Тропа, по которой мы шли от избы к Гнилому Ключу, исчезла. Вместо неё везде была одна и та же кочкарная равнина с чахлыми берёзками. Компас показывал на юг, как положено, но солнце не двигалось по небу — просто висело в одном месте, низко-низко, и не садилось. Время остановилось.
Через несколько часов я наткнулся на болото. Не нашу печорскую топь, а что-то круглое, чёрное, с редкими кочками. Я решил обойти — не обошёл. Пошёл напрямик — оступился и ушёл по пояс. Ружьё «ИЖ-27» потянуло меня вниз. Я барахтался, хватался за чахлую осоку, и когда выбрался, левой руки не чувствовал от холода. Ружья в руке не было. Я утопил его. Вот так просто — в болоте, которое и болотом назвать трудно. Жижа сомкнулась, и всё.
Без ружья я почувствовал себя голым.
Первый раз я увидел его на второй день, в сумерках. Шёл между двух сопок, и вдруг заметил впереди, метрах в тридцати, силуэт. Человеческий? Нет. Ростом под три метра, но сложен не как человек — плечи широкие, крутые, а от них вниз сходили длинные, тонкие руки, почти до земли. Головы я не разглядел: она была маленькая, как нарост на стволе, и без лица. Силуэт стоял неподвижно, но с каждым моим шагом вперёд он оказывался ближе, хотя не двигался.
Я побежал в сторону.
Второй раз — на утро третьего дня. Я обессилел, не ел двое суток, пил из ручьёв, которые попадались всё реже. Силуэт стоял уже в десяти шагах, и в этом свете — сером, болотном — я разглядел его тело. Оно было не твёрдым. Оно переливалось, как туман, но плотный, как спрессованная вата. Внутри этого силуэта иногда мелькали звёзды — нет, не звёзды, а мелкие, белые точки, как плесень на старом хлебе. И запах. Сладковатый, терпкий, запах гниющей клюквы и тления.
Оно не нападало. Оно просто шло за мной. И я понял, зачем. Дед Матвей писал: «Тот вход не в пещеру ведёт. Он в память. Всё, что ты забыл, там становится видимым». А я теперь забывал дорогу. Забывал, как зовут родителей. Забывал, зачем я здесь. И вот когда я в последний раз оглянулся на силуэт — а оглядываться, как писал дед, нельзя — я вдруг подумал: «А был ли Коля? Может, я всегда шёл один?»
И это был самый страшный момент. Потому что я почти в это поверил.
На утро четвёртого дня я вышел на знакомую просеку. ЛЭП старая, столбы сгнившие. А по ней до дома — два часа. Силуэта позади не было. Или он просто стал воздухом.
Когда я вошёл в деревню, бабка Матрёна перекрестилась и выронила ведро. Я не понял почему. Потом увидел себя в зеркале — седой, как Матвей Гаврилович, в чужом лице. Но живой.
Часть четвёртая. Степан
Теперь от себя скажу. Меня Степаном кличут, Степан Иванович Малюгин. С Алексеем мы соседи, с Колей тоже дружили. Когда они уходили на охоту, Леха зашёл ко мне и сказал: «Через неделю будем. Если на восьмой день нет — выходи на старую избу Матвея. Не ищи нас дальше, просто проверь, есть ли там что». Я посмеялся: «Вы там не задерживайтесь, равноденствие осеннее, нечисть активизируется». А они оба засмеялись.
Неделя прошла. На восьмой день я взял карабин «Сайгу», фонарь и пошёл. Путь я знал — летом там ягодничал. Дошёл за три часа. Изба стоит целая, дверь не заперта.
Вхожу. Порядок, как в музее. На столе миска, вилка, кружка. Хлеб в тряпице, не чёрствый. В пристройке — утки, штук пять, чищеные-потрошёные, в соли, в туеске из берёсты. Дрова у печи сложены пирамидкой — приготовили для растопки. А мужиков нет. Спальники расстелены, но пустые.
Я сел на крыльцо, закурил. Подумал: может, ушли на утреннюю зорьку? Но вещи-то на месте. Рюкзаки. Аптечка. Компас. Зачем охотник уходит с ружьём, но без компаса?
Переночевал я в избе. Спал плохо — всё чудилось, что кто-то скребётся снаружи, но не в стену, а в окно. Стекло тонкое, северное. Я выходил два раза с фонарём — никого. Только следы свои и вижу.
Утром я решил идти в деревню за подмогой и там уже встретил Леху. Он идёт мне навстречу, грязный, седой, но живой.
— Степан, — говорит. — Коля вошёл. Пещера закрылась. Я три дня бродил.
Я обнял его, отвёл в дом. Там он рассказал мне подряд, без остановки, про тетрадь Матвея, про Гнилой Ключ, про синеватый свет. И про существо. Когда он описывал силуэт — высокий, тёмный, с длинными руками и без лица — у меня по спине побежал холод, потому что я такое же видел. Год назад. На зимней рыбалке. На том же берегу, только на льду. Я тогда решил, что показалось.
Я спросил:
— А тетрадь где?
— Там, в избе, на полке, — сказал Леха.
Мы вернулись в неё через час. Тетради не было. Вообще. Полка пустая, только пыль. Но на стене, над столом, кто-то — не Леха, не я — выцарапал гвоздём одну фразу: «Не стой с открытым ртом».
Прошло три дня. Коля не вернулся. МЧС из Усть-Цильмы приезжали, прочёсывали лес, нашли следы — те самые, на берегу Гнилого Ключа, которые уходят в каменную стену и обрываются. Больше ничего. Пещеры, понятно, нет. Следователь сказал: «Скорее всего, провалился в карстовую полость». Но карстовых полостей в нашем известняке отродясь не было.
Леха теперь не охотится. Сидит дома, смотрит в окно на север. Говорит, что иногда по ночам слышит, как кто-то зовёт его из лесу голосом Коли. Но он не откликается. Запомнил наказ Матвея.
А я сегодня ходил на ту избу — закрыть её на замок. И когда прибивал доску к двери, из лесу, от Гнилого Ключа, донёсся один короткий звук. Не рык. Не крик. Это был смех. Очень тихий, старческий, с кашлем. Так смеялся Матвей Гаврилович, когда был живой.
Может, ветер. А может, нет.
Знаете поговорку печорскую? «Вход не там, где камень, а там, где ты перестал помнить, зачем пришёл». Я теперь её понял. И вам не советую проверять.