- Мама, я больше не могу так жить.
Катя стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и смотрела на мать таким взглядом, каким смотрят люди, которые давно всё решили и пришли просто сообщить об этом. Ей было тринадцать лет, волосы собраны в пучок, один носок съехал до щиколотки, и она, видимо, сама этого не замечала.
Ирина стояла у плиты и помешивала суп. Она услышала слова дочери, но не сразу ответила. Сначала убавила огонь. Потом положила ложку на подставку. Потом обернулась.
- Ты о чём?
- О Маше. Она мне не даёт нормально жить. Она берёт мои вещи без спроса. Она включает свет, когда я сплю. Она разговаривает сама с собой перед сном. Она... она просто дышит как-то громко, мам. Я не могу.
За спиной у Кати тихо появилась Маша. Девять лет, два хвостика, одна более растрёпана, чем другая. Маша слышала последнюю фразу и, судя по лицу, не знала, обидеться или засмеяться.
- Я дышу нормально, - сказала она.
- Ты дышишь как паровоз.
- Катя, - сказала Ирина спокойно, - иди к столу. И ты, Маша, тоже.
Обе дочери сели. Катя смотрела в сторону. Маша смотрела на Катю. Ирина подождала минуту, потом подала суп и молча поела вместе с ними. Этот разговор она отложила на вечер, потому что знала, что вечером придёт Андрей, и лучше, если какие-то вещи решаются при отце.
Они переехали в новую квартиру два месяца назад. До этого семь лет жили в двухкомнатной на улице Тополиной, где от одной стены до другой можно было дойти за четыре шага, а чемоданы хранились под кроватью, потому что больше некуда. Там не было ни балкона, ни нормального коридора, зато был вид на автостоянку и соседи сверху, которые каждое воскресенье что-то передвигали по полу тяжёлое и методичное. Ирина работала тогда за кухонным столом, и однажды во время важного созвона с командой из Новосибирска Маша уронила кастрюлю с макаронами. Просто взяла с плиты и уронила. Ирина закрыла микрофон, закрыла глаза, посчитала до пяти и продолжила совещание, пока Андрей убирал макароны с пола.
Новая квартира была их первой нормальной квартирой. Трёхкомнатная, третий этаж, лифт работает, в подъезде пахнет краской, а не тем, чем пах прежний. Ирина сама делала план расстановки мебели ещё до переезда: на листе бумаги, с линейкой, с подписанными квадратными метрами. Большая комната, двадцать квадратов, детская. Средняя, двенадцать квадратов, спальня для них с Андреем. Маленькая, восемь квадратов, её кабинет. Она объяснила всё это Андрею ещё весной, когда они только подписывали документы. Он кивнул. Сказал: разумно. И больше к этому не возвращались.
В большой комнате поставили две кровати, два стола, два стула. Катин стол стоял у окна, Машин. у стены. У каждой свои полки. У каждой свой светильник. Маша получила новый планшет к переезду, Катя ещё весной выпросила утюжок для волос и хорошую косметичку. Ирина обклеила стены обоями в полоску, которые выбирала Катя, потому что Кате тринадцать лет и ей важно, как выглядит её пространство. Маша хотела розовый, но согласилась на полоску, потому что Катя старше, а значит, её голос весит чуть больше. Так решила мама. Маша поворчала три дня и забыла.
Первые два месяца было хорошо. Удивительно хорошо. Андрей говорил: «Наконец-то дышим». Ирина каждое утро заходила в свой кабинет, закрывала дверь и включала первый монитор. Потом второй. Потом ставила чашку чая на подставку, открывала задачи и начинала день. За этой дверью не было макарон на полу и соседей сверху. Там был только её стол, сделанный на заказ под её рост, принтер в углу, полка с папками, маленькое окно с видом на двор и тишина, которую она научилась ценить так, как некоторые ценят дорогие украшения.
Но в конце октября что-то начало меняться.
Сначала Катя стала приходить к ужину с таким лицом, будто её чем-то обидели прямо перед тем, как сесть за стол. Потом появились короткие реплики: «Опять не убрала», «Опять без спроса». Потом однажды вечером Ирина услышала из-за стены детской тихий плач. Не громкий, не требующий немедленной реакции, такой тихий и усталый. Она подождала минуту за дверью, потом постучала.
- Катя?
- Всё нормально, мам.
Не нормально. Но Ирина не стала настаивать. Она закрыла дверь и вернулась к себе. Сделала пометку в голове: поговорить в спокойный момент.
Спокойный момент так и не наступил, пока не наступила та пятница.
Андрей пришёл домой в половину восьмого, пахнущий заводом и усталостью, с пакетом мандаринов, которые он покупал каждую пятницу ещё с тех времён, когда Катя была маленькой и ждала его у порога именно из-за мандаринов. Теперь к порогу она не выходила, но мандарины ела. Он разулся, повесил куртку, прошёл на кухню и сразу понял по лицу Ирины, что что-то происходит.
- Что случилось?
- Пока ничего, - сказала Ирина. - Но, кажется, скоро будет разговор.
Разговор начался через двадцать минут. Пока Ирина накрывала на стол, Катя зашла на кухню и встала у холодильника с видом человека, который репетировал свою речь.
- Пап, мне нужно поговорить с вами обоими.
- Садись, - сказал Андрей.
Маша уже сидела за столом и ела хлеб. Она посмотрела на сестру с интересом, потом на маму, потом снова на сестру.
- Я не могу жить в одной комнате с Машей, - сказала Катя. Голос у неё был ровный, она явно старалась говорить спокойно. - Мне нужна отдельная комната. Я серьёзно. Это не каприз. Мне скоро четырнадцать, я учусь, мне нужно личное пространство.
Ирина поставила кастрюлю на стол и села напротив дочери.
- И что ты предлагаешь?
- Я предлагаю следующее. Ты переходишь в вашу спальню, то есть в среднюю комнату, вместе с папой. Маша переходит в твой кабинет. Я остаюсь в большой комнате одна. Или. другой вариант. Я перехожу в вашу спальню, Маша остаётся в большой, а вы с папой живёте в большой комнате, а ты работаешь либо там, либо тут, на кухне.
Ирина молчала секунду. Две.
- Я правильно понимаю, - сказала она медленно, - ты предлагаешь переселить девятилетнего ребёнка в восьмиметровую комнату?
- Маша маленькая. Ей много не надо.
- А мне надо? - спросила Маша, не переставая жевать.
- Тебе не надо столько места, сколько мне. У меня учёба, у меня дела.
- У меня тоже учёба.
- У тебя второй класс.
- И что?
- Тихо, - сказала Ирина.
Она посмотрела на Андрея. Андрей смотрел в тарелку с видом человека, который хочет стать меньше и прозрачнее.
- Андрей, ты хочешь что-нибудь сказать?
- Ну... - он поднял голову. - Катя растёт. Ей действительно нужно личное пространство. Может, можно как-то...
- Как-то что? - спросила Ирина тихо, и в этой тихости было что-то такое, что Андрей замолчал.
Катя, почувствовав, что отец на её стороне, продолжила:
- Мам, ну правда. Восемь метров - это маленькая комната. Там умещается кровать и тумбочка. Маша будет нормально там жить, она же маленькая. А ты можешь поставить стол здесь, на кухне, я читала, что многие так работают. Или в большой комнате, там места вагон.
- Катя, - сказала Ирина, и теперь в её голосе не было тихости. Там было что-то другое. Что-то плотное. - Ты понимаешь, что ты только что сказала?
- Я предлагаю вариант.
- Ты предлагаешь мне, человеку, который работает дома и оплачивает эту ипотеку, убраться из своего кабинета, чтобы тебе было удобнее.
- Это не так звучало.
- Именно так это звучало.
Маша тихо отодвинула тарелку от себя. Она чувствовала, что становится центром какого-то спора, в котором её ни разу толком не спросили, хочет ли она жить в кабинете.
- А меня кто-нибудь спрашивал? - сказала она.
Все трое посмотрели на неё.
- Меня спрашивали, хочу ли я в кабинет? Я не хочу. Там маленько. И темно.
- Тебя никто не переселяет, - сказала Ирина.
- Но Катя хочет.
- Катя много чего хочет, - сказала Ирина и снова посмотрела на старшую дочь. - Катя, я понимаю, что тебе неудобно делить комнату. Я понимаю, что ты подросток и тебе нужно пространство. Но то, что ты предлагаешь, просто невозможно.
- Почему?
- Потому что мой кабинет. это не просто комната с красивым столом. Там стоит оборудование. Там два монитора, принтер, стол, который сделан под мой рост и под мой формат работы. Там папки, документы, которые нельзя держать в общей комнате. Там настроена акустика, потому что я провожу звонки с командой, которая находится в Новосибирске и в Екатеринбурге, и разница во времени означает, что я иногда работаю в семь утра, когда вы ещё спите. Я не могу делать это на кухне. На кухне шумно, там холодильник гудит, там кто-нибудь ходит. Я не могу делать это в большой комнате, где вы живёте.
- Но ведь можно договориться, чтобы нам не мешать.
- Нельзя. Я тимлид, Катя. Я отвечаю за шесть человек. Когда я провожу планёрку, мне нужна полная тишина и отдельное помещение. Это не просто желание. Это условие моей работы.
Катя помолчала.
- Но мне тоже нужно, - сказала она наконец. Уже тише. - Мне нужна своя комната. Ты не понимаешь, каково это. Маша вчера взяла мой карандаш для бровей и куда-то его засунула.
- Я не засовывала, - сказала Маша. - Он под твоей кроватью.
- Ты его туда положила.
- Нет, я его нечаянно столкнула, когда делала уроки.
- Ты делаешь уроки на моём столе.
- Мой стол занят твоими...
- Тихо, - снова сказала Ирина. Но на этот раз тише, устало.
Она встала, налила себе воды, выпила стоя. За окном уже стемнело. Где-то во дворе кто-то хлопнул дверью машины. Ирина смотрела в окно несколько секунд, потом повернулась к столу.
- Андрей.
- Да, - откликнулся он осторожно.
- Ты правда думаешь, что это нормальная ситуация? Что дочь приходит и говорит: мама, уйди из своего рабочего места, потому что мне неудобно? Ты согласен с этим?
- Я не говорил, что согласен.
- Ты только что начал говорить о том, что Кате нужно пространство. Что «можно как-то». Как как-то, Андрей? Как конкретно?
Он потёр лоб.
- Ну... я просто думал, что, может, можно временно... Ты бы работала в большой комнате, пока девочки в школе, а я бы мог...
- А ты бы мог что?
- Я мог бы на диване спать. В большой комнате есть диван. Чтобы тебе была спальня в нормальном виде, а в нашей спальне Катя жила бы...
Ирина посмотрела на него долго. Очень долго.
- Ты предлагаешь спать на диване, - сказала она наконец. Не как вопрос. Просто повторила.
- Ну, временно.
- Андрей, мы взяли ипотеку на двадцать лет. Временно. это двадцать лет?
Он замолчал.
- Или ты думаешь, что через полгода Катя скажет: папа, всё, я готова снова делить комнату с сестрой? Она не скажет. Потому что она подросток, и как только что-то становится нормой, то это и есть норма. И через полгода у нас будет: папа спит на диване, мама работает в большой комнате, мешая девочкам, а Маша живёт в восьмиметровой каморке, потому что она «маленькая и ей много не надо».
Маша тихо сказала:
- Мне не надо в каморку.
- Ты и не пойдёшь, - сказала Ирина.
Катя сидела молча. Она смотрела на мать, и в её взгляде боролось несколько вещей одновременно: упрямство, обида и что-то ещё. Что-то похожее на растерянность.
- Мам, но ведь ты могла бы...
- Катя, - сказала Ирина, и её голос изменился. Не стал громче. Стал другим. Как будто она убрала что-то лишнее и осталось только главное. - Я хочу, чтобы ты кое-что поняла. Не потому что я тебя упрекаю. А потому что ты уже большая и можешь это понять.
Катя не ответила. Но и не встала.
Ирина прислонилась к подоконнику. Скрестила руки. Заговорила не торопясь.
- Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, мы жили вчетвером в восемнадцати метрах. Ты слышишь? Не в двадцати, не в двенадцати. В восемнадцати метрах. Общая площадь всей квартиры. Мама, папа, я и твой дядя Витя. Ты знаешь, что с Витей. У него с детства проблемы с ногами, он не ходит без костылей. Это значит, что ему нужно было пространство для передвижения, что мебель стояла не так, как нам было удобно, а так, как ему было нужно. Моё место было: тахта-книжка у стены и откидная доска. Знаешь, что такое откидная доска? Это такая полочка на петлях. Её поднимаешь, и это твой стол. Опускаешь, и места чуть-чуть больше. Вот и всё моё пространство. Я делала уроки на этой доске, я читала на этой доске, я рисовала на этой доске. Ночью я её складывала. И я считала, что у меня всё хорошо. Понимаешь? Я считала это нормальной жизнью, потому что другой не знала.
Катя слушала.
- У тебя сейчас десять квадратных метров личного пространства. У тебя ортопедический матрас, потому что у тебя когда-то болела спина и мы отвезли тебя к врачу, и купили матрас по его рекомендации. У тебя полка с книгами, у тебя стол у окна с нормальным освещением, у тебя утюжок для волос, который стоит столько же, сколько у меня вся откидная доска вместе с тахтой, если переводить в нынешние деньги. У тебя косметика, у тебя наушники, у тебя зарядка для пяти устройств одновременно. И ты приходишь ко мне и говоришь: мама, уйди из своего кабинета, потому что мне нужно больше.
В кухне стало очень тихо.
Маша смотрела в стол. Она поняла, что сейчас не лучший момент что-то говорить.
Андрей смотрел на Ирину. Он знал эту интонацию. Он слышал её раньше, не часто, но слышал. Это был голос не усталой женщины, не раздражённой матери. Это был голос человека, который долго молчал и наконец сказал то, что думал.
- Я не упрекаю тебя в том, что у тебя есть всё это, - продолжила Ирина. - Я рада, что ты растёшь в других условиях. Я работала для этого. И папа работал. Мы взяли ипотеку, которую я плачу, в том числе потому, что у меня есть стабильная работа. А стабильная работа есть, в том числе потому, что у меня есть место, где я могу нормально работать. Кабинет. Это не роскошь. Это инструмент. Такой же, как папин верстак на заводе. Ты ведь не просишь папу отдать тебе его верстак?
Катя, наконец, что-то изменилось в её лице. Что-то сдвинулось.
- Нет, - сказала она тихо.
- Вот именно.
Андрей кашлянул.
- Ир, ну ты права, конечно. Я не подумал. Извини.
- Ты всегда не думаешь в первый момент. Потом думаешь.
- Да. Прости.
Ирина посмотрела на него без злости. Просто посмотрела.
- Хорошо, - сказала она.
Катя сидела, уставившись в свои руки. Пальцы теребили рукав кофты. Это была её привычка с детства, теребить рукав, когда неловко.
- Мам, - сказала она наконец.
- Да.
- Я не хотела... я не думала, что ты так это воспримешь.
- А как я должна воспринять?
- Ну... я думала, что ты найдёшь какой-нибудь вариант. Что мы вместе придумаем.
- Мы и придумали. Два месяца назад, когда я делала план квартиры.
- Но это было тогда. А сейчас неудобно.
- Катя.
- Да?
- Тебе неудобно делить комнату с младшей сестрой. Это понятно. Это правда неудобно. Но мне неудобно, если у меня нет тишины во время созвонов. Мне неудобно, если мои документы лежат в проходной комнате, где кто-нибудь может их переставить или уронить. Мне неудобно работать за кухонным столом, где гудит холодильник. У меня тоже есть «неудобно». И мои неудобства напрямую связаны с тем, есть ли у нас деньги на ту самую квартиру, в которой тебе не хватает пространства.
Катя подняла глаза.
- Я поняла.
- Ты уверена?
- Да. Я... да. Прости, мам.
Ирина посмотрела на дочь несколько секунд. Катя не отводила взгляд, и это было хорошим знаком. Это значило, что она не просто говорит слова, чтобы закрыть разговор.
- Хорошо, - сказала Ирина. - Тогда к вопросу о вашей комнате. Что конкретно мешает?
Катя чуть помолчала.
- Ну... Маша берёт мои вещи.
- Маша, - сказала Ирина, - ты берёшь вещи Кати?
- Иногда беру карандаш. Но я же возвращаю.
- Когда ты берёшь чужую вещь, нужно спросить. Ты это знаешь?
- Знаю, - сказала Маша без особого раскаяния, но и без сопротивления.
- Ещё что? - спросила Ирина, глядя на Катю.
- Она включает свет, когда я уже ложусь.
- Маша, когда сестра легла, свет не включать. Читаешь, фонарик.
- У меня нет фонарика.
- Будет.
- Ещё, - продолжала Катя, - она разговаривает перед сном. Громко. Сама с собой.
- Я не сама с собой, - сказала Маша. - Я рассказываю историю. Себе. Тихо.
- Это не тихо.
- Маша, - сказала Ирина, - после того, как Катя говорит, что хочет спать, ты молча. Истории. внутри головы.
Маша, кажется, обдумывала это требование. Потом кивнула.
- Ладно.
- И последнее, - сказала Катя. Она уже говорила нормально, без той заготовленной интонации, с которой пришла. - Нам нужны разные зоны. Чтобы было понятно, где моё, где её.
- Это решаемо, - сказала Ирина. - Можно повесить портьеру посередине. Условно разделить. Или сделать расписание: часть дня тихая, часть. нет. Вы сами это можете придумать.
Катя чуть улыбнулась. Маша тоже.
- Мы придумаем, - сказала Маша с неожиданной серьёзностью. - Я уже думала про занавеску.
- Ты думала? - удивилась Катя.
- Ну да. Я же не дура.
Катя посмотрела на сестру. Маша посмотрела на Катю. Что-то между ними чуть-чуть сдвинулось. Не сильно. Но сдвинулось.
Андрей незаметно выдохнул.
- Ладно, - сказал он. - Тогда давайте есть, пока не остыло.
Ирина снова разлила суп. Катя взяла хлеб. Маша сразу начала есть, потому что она всегда ела быстро. За столом стало тише, но это была другая тишина. Не напряжённая. Просто тихая.
Через какое-то время Маша подняла голову и сказала:
- Мам, а у тебя правда была откидная доска вместо стола?
- Правда.
- А куда ты девала тетради, когда складывала доску?
- Под тахту. В коробку из-под обуви.
- И не мялись?
- Мялись иногда. Я старалась аккуратно складывать.
Маша задумалась.
- А дядя Витя не мешал тебе делать уроки?
- Витя был хорошим. Тихим. Он читал много. У нас было немного книг, но он перечитывал одни и те же по несколько раз.
- А костыли у него были деревянные или металлические?
- Маша, - сказал Андрей, - ты сейчас как на допросе.
- Я просто интересуюсь.
- Металлические, - сказала Ирина. - Он их сам красил каждый год. В разные цвета. Однажды покрасил в синий, и мама долго не могла привыкнуть.
Маша засмеялась.
- Синие костыли, - повторила она.
- Синие костыли, - согласилась Ирина.
Катя смотрела на мать. Она думала о чём-то своём. Может быть, она представляла эту комнату в восемнадцать метров, четыре человека, откидную доску, тетради в коробке из-под обуви. Может быть, ей было неловко. Может быть, нет. Подростки умеют прятать то, что думают.
- Мам, - сказала она негромко.
- Да.
- Ты не обиделась?
Ирина поставила ложку.
- На что?
- Ну. На то, что я предложила. Что ты уйдёшь из кабинета.
Ирина помолчала.
- Обиделась? Нет. Я поняла, что ты просто не думала. Ты думала о своём неудобстве, и это нормально в тринадцать лет. Моя задача была объяснить, что у других тоже есть неудобства. Я объяснила.
- Ты объяснила громко.
- Иногда это нужно.
Катя кивнула. Медленно, как будто складывала что-то в голове.
- Я понимаю, - сказала она наконец.
- Вот и хорошо.
После ужина они ещё посидели немного. Андрей мыл посуду, Маша ему помогала, точнее, мешала, потому что она ставила тарелки стопкой там, куда он уже положил что-то другое. Катя убрала со стола. Ирина сделала чай. Обычный вечер, каким он мог бы быть и без всего предыдущего.
Перед тем как разойтись, Катя остановилась в коридоре. Ирина шла мимо неё в сторону кабинета, потому что у неё была недоделанная таблица, которую нужно было закончить до утра.
- Мам.
- Да.
- Мы с Машей, наверное, попросим папу повесить портьеру в эти выходные.
- Попросите.
- И я придумала расписание. Типа, с восьми до десяти у меня тихое время. Без её музыки и разговоров.
- Это разумно. Обсудите с ней.
- Обсудим.
Ирина уже взялась за ручку двери кабинета. Катя смотрела на неё.
- Мам, а можно я как-нибудь зайду к тебе? Поработаю рядом?
Ирина обернулась.
- Рядом?
- Ну, ты работаешь, и я буду делать уроки. Тихо. Просто рядом. Мне иногда. ну, не знаю. Просто иногда хочется рядом.
Ирина смотрела на дочь. Катя стояла в коридоре, в старой кофте, с пучком, который немного съехал набок, и смотрела на мать с таким выражением, которое бывает только у подростков: когда они хотят что-то нежное, но не умеют это попросить иначе, как будто между прочим.
- Можно, - сказала Ирина.
- Правда?
- Правда. Только без разговоров во время моих звонков.
- Конечно.
- И телефон на беззвучном.
- Договорились.
Катя улыбнулась. Не широко. Так, чуть-чуть. Повернулась и пошла к себе.
Ирина открыла дверь кабинета, зашла, закрыла дверь. Зажгла настольную лампу. Посмотрела на свои два монитора, на принтер в углу, на стол, который сделали под её рост ещё в апреле, когда они только начинали обустройство. На полку с папками. На маленькое окно, за которым светились окна соседнего дома.
Она села. Открыла таблицу.
За стеной слышался голос Маши. Что-то рассказывала, не то Кате, не то игрушкам. Потом голос Кати: тихо, мы договаривались. Потом короткий смех обеих.
Ирина набрала первую цифру в таблице.
За окном во дворе хлопнула ещё одна дверь. Или та же самая. Откуда-то снизу донёсся запах чьего-то ужина, не их собственного, а соседского. Жизнь шла своим ходом, как она обычно идёт в пятницу вечером в обычном жилом доме, где в каждой квартире свои разговоры, свои уставшие взрослые и свои не думающие о чужом пространстве дети.
Ирина работала. Таблица постепенно заполнялась. В половине одиннадцатого она услышала шаги Андрея в коридоре, потом тихий стук в дверь.
- Не занята?
- Почти закончила.
- Я пиццу заказал. Думаю, минут через тридцать привезут.
- Хорошо.
- Ты там нормально?
- Нормально.
Пауза.
- Ир.
- Что.
- Ты сегодня была права. Насчёт всего.
Она не ответила сразу. Смотрела в монитор. Потом сказала:
- Я знаю.
- Я не подумал. Сразу пошёл навстречу Кате, не подумавши.
- Ты всегда так делаешь.
- Знаю. Прости.
- Андрей.
- Что.
- Принеси мне чай, пока пицца едет.
Он засмеялся. Тихо, коротко.
- Сейчас принесу.
Его шаги удалились. Ирина сохранила таблицу, закрыла её. Откинулась на спинку кресла. Посмотрела в потолок.
Она думала о том, что в её детстве не было такого разговора. Её мама никогда не объясняла, почему что-то нельзя. Просто говорила: нельзя, значит нельзя. И это тоже работало. Но это оставляло что-то нерешённое, какую-то незакрытую дверь, которая ещё долго скрипит ночью.
Она не хотела таких дверей для Кати.
Поэтому она говорила. Громко, да. Может быть, слишком. Но она говорила.
В коридоре снова послышались шаги, теперь лёгкие, не Андрей.
Стук.
- Мам?
- Да, Маша.
- Можно?
- Заходи.
Маша просунула голову в дверь. Посмотрела на кабинет с таким видом, будто видела его впервые, хотя бывала здесь не раз.
- Тут уютно, - сказала она.
- Да.
- Лампа красивая.
- Мне тоже нравится.
Маша переминалась с ноги на ногу.
- Мам, а Катя сказала, что мы завтра пойдём с ней выбирать портьеру. Чтобы я тоже выбирала. Она сама предложила.
- Хорошо.
- Я хочу зелёную. Или синюю. Катя говорит, что только не розовую, потому что розовая пошлая.
- Ну, пусть договоритесь.
- Мы договоримся. - Маша немного помолчала. - Мам, ты не жалеешь, что у тебя маленький кабинет? Всего восемь метров?
Ирина посмотрела на младшую дочь.
- Нет.
- Но там же мало места.
- Мне хватает.
- А если бы можно было взять комнату побольше?
- Маша, мне не нужна побольше. Мне нужно именно столько, сколько у меня есть: стол, два монитора, принтер, полка, кресло. Всё остальное. это ваше. Вам надо больше.
Маша обдумала это.
- Хорошо, - сказала она с неожиданной взрослостью. - Тогда мы с Катей будем стараться не шуметь.
- Я это оценю.
- И я скажу Кате, что не буду больше брать её карандаш.
- Это тоже хорошо.
- Хотя карандаш был просто на полу, - добавила Маша. - Я его не брала. Он сам упал.
- Маша.
- Но я всё равно скажу.
- Молодец.
Маша кивнула, как будто поставила галочку в каком-то внутреннем списке дел. Потом исчезла. Дверь осталась чуть приоткрытой.
Ирина встала, закрыла её. Вернулась к столу.
Через двадцать минут Андрей принёс чай и сообщил, что пицца уже в подъезде. Они ели все вместе на кухне, пицца была горячей, Маша съела два куска и объявила, что это лучшая пицца в её жизни, хотя она говорила это каждый раз. Катя ела молча, но не угрюмо. Просто молча, как иногда едят люди, у которых внутри много всего происходит, а говорить об этом пока не хочется.
В какой-то момент Катя подняла голову и посмотрела на мать.
- Мам.
- Да.
- Расскажи ещё что-нибудь про эту квартиру. Ну, где вы жили.
Ирина отложила кусок пиццы.
- Про что именно?
- Ну. Как вы там помещались. Что делали. Как вообще было.
- Зачем тебе?
Катя пожала плечами.
- Интересно.
Ирина посмотрела на дочь. Потом на Машу. Потом на Андрея, который тоже, кажется, был не прочь послушать.
- Хорошо, - сказала она. - Тогда ешьте и слушайте.
Она взяла чашку, отпила чай.
- Кухня у нас была такая узкая, что два человека не могли разойтись. Буквально. Если мама стояла у плиты, а кто-то хотел пройти к холодильнику, надо было боком. И мы так и ходили. Не думали об этом. Просто ходили боком.
- Как в метро, - сказала Маша.
- Похоже.
- А ванная?
- Ванная. там было место только для ванны и небольшого шкафчика. Стиральной машины не было. Мама стирала руками или ходила в прачечную на соседней улице. Сдавала бельё, потом забирала.
- Как в кино, - сказала Катя.
- Нет, просто в жизни. Так было у многих.
- А Витя как ходил боком? С костылями же.
- Витя умел. У него была своя техника. Он мог пройти там, где другой зацепится. Он просто привык.
Андрей налил себе ещё чаю.
- А тебе не было обидно? Что так мало места?
Ирина подумала.
- Нет. Потому что я не знала, что бывает иначе. Я первый раз побывала в большой квартире у подруги, когда мне было лет пятнадцать. Вот тогда было странно. Зашла и думаю: тут что, ещё одна комната? И ещё одна? И так много всего?
- И что ты почувствовала? - спросила Катя.
- Не обиду. Скорее удивление. И потом, уже взрослой, я поняла, что хочу вот это. Не роскошь. Просто место. Своё. Где я могу закрыть дверь.
Катя снова смотрела в стол. Маша думала о своём.
- А подруга знала, как вы живёте? - спросила Маша.
- Знала. Она никогда не делала из этого ничего. Просто знала и всё.
- Хорошая подруга.
- Хорошая.
За окном было темно. Пицца закончилась. Маша зевнула, прикрыв рот рукой, потому что её учили так делать. Андрей сказал, что пора спать. Катя встала, убрала коробку от пиццы в мусорное ведро. Маша потащилась в ванную чистить зубы.
Ирина осталась на кухне ещё на несколько минут. Сидела с чашкой. Смотрела на стол, на котором стояли четыре тарелки, четыре чашки, и думала о том, что этот стол нормального размера. Что за ним можно сидеть и не тесниться. Что за стеной у неё есть кабинет с двумя мониторами и принтером и заказным столом. Что это всё её.
Она не думала об этом часто. Но иногда думала. Особенно в пятницу вечером.
В коридоре что-то зашелестело. Потом Машин голос:
- Катя, а можно я выберу синюю портьеру, а ты зелёную?
- Это одна портьера, Маш.
- Ну, можно одну половину синим, другую зелёным?
- Это будет некрасиво.
- Почему?
- Потому что это будет выглядеть как флаг.
- А если красиво сложить?
- Это же ткань, а не оригами.
- А если...
- Маша. Давай мы завтра придём и там выберем. Вместе.
Пауза.
- Хорошо, - сказала Маша. - Но я хочу, чтобы был хотя бы какой-нибудь рисунок.
- Рисунок можно.
- Листочки?
- Не листочки.
- Полоски?
- Может быть полоски.
- Я люблю полоски.
- Я знаю. Ты всегда любишь полоски.
- А ты?
- Я люблю, когда красиво.
- Полоски могут быть красивыми.
- Маша, иди уже чистить зубы.
- Я почистила.
- Тогда спать.
- Катя.
- Что.
- Ты не будешь на меня злиться? Ну, за сегодня.
Пауза.
- Нет, - сказала Катя. - Ты особо ни при чём.
- Ну, я немного при чём. Карандаш и всё такое.
- Немного.
- Я больше не буду.
- Ладно.
- Обещаю.
- Верю.
Ещё одна пауза. Потом шаги. Потом скрип кровати. Потом тишина.
Ирина поставила чашку в раковину. Выключила свет на кухне. Прошла по коридору мимо детской, мимо своего кабинета, в спальню.
Андрей лежал и читал что-то на телефоне. Поднял глаза, когда она вошла.
- Нормально?
- Нормально.
- Я рад, что ты всё это сказала. Про детство. Катя слушала внимательно.
- Я видела.
- Думаешь, дошло?
- Думаю, что частично. Остальное дойдёт потом. Это так работает.
Он кивнул.
- Слушай, а ты правда не обиделась на меня? За то, что я сразу не поддержал?
Ирина легла, повернулась на бок.
- Я не знаю, - сказала она честно. - Немного. Но не сильно. Ты просто устаёшь, и тебе хочется всех успокоить побыстрее.
- Да. Это правда.
- Иногда не надо успокаивать. Иногда надо послушать.
- Понял.
- Хорошо.
- Ир.
- Что.
- Ты молодец.
Она не ответила. Закрыла глаза. Где-то за стеной было тихо: детская молчала, только иногда слышалось лёгкое дыхание, Машино, наверное, она всегда засыпала быстро. Катя, скорее всего, ещё лежала с телефоном, но молча, потому что договорились.
Ипотека будет двадцать лет. Кабинет останется кабинетом. Портьеру повесят в эти выходные, и, скорее всего, она будет в полоску, потому что Маша умеет настоять на своём тихими методами. Катя придёт когда-нибудь поработать рядом, молча, просто рядом, и это тоже будет что-то.
Всё это было не решено до конца. Портьера не решает того, что двум девочкам тесновато в одной комнате. Разговор за ужином не решает того, что Катя ещё долго будет чувствовать, что ей нужно больше, чем есть. Это нормально. Это подростковый возраст. Это просто жизнь, которая никогда не бывает расставлена идеально, как план на бумаге с линейкой и подписанными квадратными метрами.
Ирина это знала.
Она засыпала под тихое дыхание дома: где-то капала вода, где-то гудел лифт, за окном иногда проезжала машина. Обычный поздний вечер. Пятница. Кончилась.
Утром она откроет дверь кабинета, поставит чай, включит первый монитор, потом второй. И начнётся новый день.
А пока можно было просто спать.
За стеной, в детской, что-то тихо зашуршало. Потом голос Маши, совсем уже сонный:
- Катя, ты спишь?
И после паузы Катин голос, тоже тихий, тоже уже почти сонный:
- Почти.
- Я тоже почти.
- Тогда молчи.
- Ладно.
Тишина.
- Катя.
- Маша.
- Всё. Молчу.