- Ты вообще понимаешь, что она тебе не пара? - Галина Петровна говорила тихо, почти без интонации, и от этого спокойствия Андрею становилось не по себе куда сильнее, чем если бы она кричала. - Отец пьющий, мать на заводе. Что она может тебе дать?
- Себя, - ответил Андрей и отвернулся к окну.
Мать помолчала. За окном шёл мелкий октябрьский дождь, и капли ползли по стеклу медленно, будто нехотя.
- Это не ответ.
- Для меня ответ.
Галина Петровна поставила чашку на блюдце, аккуратно, без стука. Именно так она умела давать понять, что разговор закрыт. Но Андрей в этот раз не собирался закрывать его вместе с ней.
Катю он увидел в конце августа, в сквере у университета. Она сидела на скамейке с книгой, и он не сразу понял, что именно его остановило. Потом разобрался: она читала вслух, совсем тихо, почти про себя. Губы едва двигались. Он прошёл мимо и услышал. «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты». Не декламировала, не красовалась. Просто читала для себя, и Пушкин в её устах звучал как обычная живая речь, без торжественности и позы.
Андрей остановился.
- Простите, - сказал он, - вы тоже на филфаке?
Катя подняла глаза. Карие, немного удивлённые.
- Да. А вы?
- Я на юридическом. Но Пушкина тоже люблю.
Она чуть улыбнулась. Не кокетливо, а так, будто ей было немного смешно от неожиданности.
- Садитесь, если хотите.
Он сел. Они проговорили три часа. Потом он проводил её до остановки, узнал имя, номер телефона и понял, что уходить не хочет. Катя Воронова, двадцать один год, третий курс, живёт с родителями на Заречной улице, в той части города, которую местные называли просто «за мостом».
Та часть города была другой. Андрей понял это, когда впервые пришёл к ней домой. Пятиэтажка без лифта, подъезд с облупленными стенами, на лестничной площадке пахло кошками и чем-то варёным. Дверь открыл отец, Николай Степанович, невысокий, плотный мужчина с натруженными руками. Он смотрел на Андрея без враждебности, просто оценивающе, как смотрят на человека, которого видят впервые и ещё не решили, что о нём думать.
- Проходи, - сказал он коротко. - Катька, твой пришёл.
Мать, Зинаида Ивановна, вышла из кухни с полотенцем в руках, улыбнулась просто и открыто.
- Андрюша? Слышала о тебе. Садись, я как раз пирог достала.
За столом было тесно и шумно. Говорили все сразу, пирог был с капустой, чай крепкий, и Андрей почувствовал что-то, чего в его доме никогда не было. Не беспорядок, а живость. Не суета, а настоящее движение.
Дома у него было иначе. Отец, Виктор Сергеевич, преподавал историю в университете. Мать работала в архитектурном бюро. Квартира большая, книг много, разговоры за ужином велись о политике, культуре, последних выставках. Всё правильно, всё на своём месте. И почему-то именно это сочетание правильности иногда давило.
Галина Петровна познакомилась с Катей в ноябре. Пригласила на чай, усадила в гостиной, сама налила, сама предложила печенье. Катя держалась ровно, говорила негромко, не терялась. Но Андрей видел, как мать её изучает. Взгляд скользил по одежде, по рукам, по тому, как Катя держит чашку.
- Вы хотите остаться в науке после университета? - спросила Галина Петровна.
- Пока думаю, - ответила Катя. - Мне нравится преподавать. Работала летом в лагере, вела литературный кружок.
- Это похвально, - сказала мать. Тон был вежливый и непробиваемый.
Когда Катя ушла, Галина Петровна сказала то, что сказала. Про отца, про завод, про то, что не пара. Андрей выслушал и ответил коротко. Потом уехал к Кате и просидел у неё до позднего вечера, и Зинаида Ивановна поставила им на стол ещё чаю и деликатно ушла в другую комнату.
- Она против? - спросила Катя. Без обиды, просто спросила.
- Да, - сказал Андрей. - Ты как?
Катя немного помолчала.
- Мне важно только одно. Ты сам как?
- Я точно знаю, - сказал он.
Она кивнула и взяла его за руку. Больше к этому разговору они в тот вечер не возвращались.
Они поженились в мае, через восемь месяцев после той скамейки в сквере. Свадьба была небольшой. Со стороны Андрея пришли родители и пара друзей. Галина Петровна была вежлива, Виктор Сергеевич произнёс тост, тёплый и немного грустный одновременно. Зинаида Ивановна плакала открыто и счастливо. Николай Степанович выпил рюмку, потом ещё одну, и Катя тихо убрала бутылку подальше, так, что он не заметил. Андрей заметил. Ничего не сказал.
Первое время они снимали комнату, потом Андрей нашёл работу в юридической фирме, Катя устроилась в школу учителем русского языка. Через год взяли ипотеку на небольшую двухкомнатную квартиру в новом районе. Квартира была светлая, окна выходили во двор с молодыми деревьями. Катя повесила на кухне занавески с мелким рисунком, поставила на подоконник горшки с геранью, и квартира сразу стала похожа на жильё, а не на съёмное место.
Когда родилась Маша, Кате было двадцать четыре. Андрей взял несколько дней, потом вышел на работу. Катя справлялась. Маша росла спокойным ребёнком, спала хорошо, ела хорошо. Зинаида Ивановна приезжала раза три в неделю и каждый раз что-то привозила: то пироги, то варенье, то собственноручно связанные носочки. Галина Петровна тоже приезжала, но реже. Держалась ровно, с внучкой возилась охотно, с Катей разговаривала по делу.
- Она не злая, - сказала однажды Катя Андрею. - Она просто не умеет иначе.
- Ты её защищаешь? - удивился он.
- Нет. Просто понимаю.
Катя вообще умела понимать людей. Это качество было в ней не книжным, не выученным на филологическом факультете, а природным. Она не осуждала людей вслух, не делила их на правых и виноватых. Просто смотрела и, кажется, видела что-то, что другим было не сразу заметно.
Жизнь шла своим ходом. Маша пошла в садик. Андрей получил повышение. Ипотеку они выплачивали исправно, хотя временами было туго, и Катя откладывала покупку зимнего пальто на следующий сезон, говорила, что старое ещё нормальное. Андрей видел, что пальто уже не нормальное, и покупал ей новое, не спрашивая. Она немного ворчала, потом смеялась.
- Ты как моя мама, - говорила она. - Та тоже не спрашивает, просто делает.
- Хорошая черта, - отвечал он.
Машеньке было пять, когда позвонил Виктор Сергеевич. Голос у него был непривычно тихий.
- Андрей, ты бы приехал. У мамы нашли... в общем, нужно поговорить.
Андрей приехал один, Катя осталась с Машей. Отец открыл дверь и сразу прошёл на кухню, сел, положил руки на стол. Андрей сел напротив.
- Что?
- Онкология, - сказал Виктор Сергеевич. - Поджелудочная. Третья стадия.
Андрей помолчал.
- Она знает?
- Знает. Держится. Ты же знаешь маму.
Он знал. Галина Петровна держалась всегда. Это было её главным умением и главной броней одновременно. Она вышла из спальни через несколько минут, одетая, причёсанная, будто собиралась на работу.
- Ну что смотришь? - сказала она Андрею. - Садись чай пить. Ничего страшного ещё не случилось.
- Мама...
- Не надо, - оборвала она, мягко, но твёрдо. - Будем лечиться. Врачи говорят, посмотрим.
Врачи говорили «посмотрим». Это слово Андрей теперь слышал часто. Начались курсы лечения, поездки в клинику. Виктор Сергеевич возил жену сам, но было видно, что он сдаёт. Ему было уже под семьдесят, и давление у него скакало, и два года назад был первый звонок по сердцу. Он не жаловался, но однажды, пока Галина Петровна была на очередном осмотре, сказал Андрею в коридоре клиники:
- Я не знаю, как я без неё.
Сказал просто, как будто вслух подумал. Андрей не нашёл что ответить. Положил руку ему на плечо.
Андрей начал ездить к родителям чаще. Сначала по выходным, потом в будни брал работу с собой, делал часть из родительской квартиры. Готовил, убирал, возил отца в аптеку. Катя видела, как он устаёт. Он приезжал домой поздно, ел без аппетита, засыпал быстро, а просыпался уже напряжённым, как будто сон не отпускал.
- Андрей, - сказала она однажды вечером. Маша уже спала, они сидели на кухне с чаем. - Я хочу помогать.
Он посмотрел на неё.
- Ты и так помогаешь. Маша, дом, работа.
- Я о твоих родителях. Пусти меня.
Он помолчал.
- Катя, ты понимаешь, что мама... она не всегда была к тебе... - Он замялся.
- Я понимаю, - сказала Катя. - Это не важно сейчас.
- Для тебя не важно. А вдруг для неё важно? Вдруг ей будет неловко?
- Тогда она мне скажет, и я уйду. Но давай попробуем.
Он кивнул. Не сразу, но кивнул.
В первый раз Катя приехала к свекрови в среду, после школы. Галина Петровна сидела в кресле, укрытая пледом, и смотрела телевизор. Выглядела она плохо. Она похудела за эти месяцы, кожа стала другой, и только глаза оставались прежними, внимательными и немного колючими.
- Катерина, - сказала она. Не «Катя», не «невестка». - Ты зачем приехала?
- Помочь, - ответила Катя просто. - Что надо сделать сначала?
Галина Петровна помолчала. Потом сказала:
- На кухне посуда. И Витя просил суп.
Катя пошла на кухню. Нашла кастрюлю, нашла продукты, поставила варить бульон. Убрала посуду. Протёрла плиту. Вернулась через час с тарелкой супа.
- Вам удобнее здесь или за столом?
- Здесь, - сказала Галина Петровна.
Она ела молча. Катя не пыталась говорить. Сидела чуть в стороне, перебирала что-то в телефоне. Потом взяла у Виктора Сергеевича список лекарств и сверилась с тем, что было в аптечке.
- Вот этого нет, - сказала она. - Я завтра привезу.
- Не нужно беспокоиться, - сказал Виктор Сергеевич.
- Мне не трудно, - ответила Катя.
Она уехала вечером. На следующий день привезла лекарства. И через день приехала снова. Потом это стало привычным. Два-три раза в неделю, иногда чаще. Галина Петровна не говорила «спасибо», не говорила «не надо», просто принимала как факт. Катя тоже не ждала благодарности.
Андрей наблюдал за этим с каким-то странным чувством. Он не мог точно его назвать. Это было что-то между облегчением и неловкостью, будто ему помогали нести груз, который он считал исключительно своим.
- Ты точно в порядке? - спрашивал он у Кати.
- Устаю, - говорила она честно. - Но это нормально.
Медицинская сестра приходила делать уколы раз в два дня. Но однажды позвонила и сказала, что заболела, и неизвестно когда выйдет. Катя посмотрела обучающий ролик, попросила объяснить по телефону, и сделала укол сама. Руки не дрожали. Галина Петровна смотрела на неё в этот момент как-то иначе, не так, как обычно.
- Ты не боялась? - спросила она.
- Боялась, - призналась Катя. - Но вы же не могли ждать.
Галина Петровна отвернулась. Ничего не сказала.
В феврале стало ясно, что так больше нельзя. Виктор Сергеевич один раз упал в ванной, не серьёзно, отделался синяком на бедре, но напугал всех. Галина Петровна после курса лечения ослабела настолько, что почти не вставала. Андрей провёл ночь у родителей, вернулся утром, сел напротив Кати, и та уже смотрела на него так, что он понял: она уже думала об этом.
- Переезжаем к ним? - спросил он.
- Думаю, надо, - сказала Катя. - Маша пока к моим. Она с бабушкой и дедом только рада.
- А ты?
- А что я? Я справлюсь.
Маша восприняла новость с энтузиазмом. Зинаида Ивановна тут же начала обсуждать, в какой комнате они с Машей будут спать, и что она испечёт, и что они пойдут в парк. Николай Степанович молча кивнул и потрепал внучку по голове. Катя видела, что отец держится, и радовалась этому тихо, про себя.
Переезд занял выходные. Они взяли самое необходимое, остальное оставили в своей квартире. Катя разобрала родительскую кухню, сделала там как-то иначе, не перестраивая, но чуть удобнее: переставила несколько банок, убрала лишнее с рабочего стола, чтобы было где готовить нормально. Галина Петровна смотрела, но не комментировала. Это уже было что-то.
Жизнь в родительской квартире была другой. Здесь было тихо, почти без лишних звуков. Здесь пахло лекарствами и старыми книгами. Виктор Сергеевич целыми днями сидел в кресле рядом с женой, читал ей вслух или просто молчал рядом. Иногда Катя слышала, как они говорят вполголоса, и не прислушивалась.
Андрей работал из дома. Когда позволяло расписание, ездил в офис. Вечерами готовил вместе с Катей, и это совместное стояние у плиты стало для них чем-то важным: здесь они могли перекинуться несколькими фразами, услышать друг друга без посторонних.
- Как она сегодня? - спрашивал он.
- Лучше, чем вчера. Поела нормально. Смотрели с Виктором Сергеевичем старый фильм, смеялись даже.
- Хорошо, - говорил он и чуть расслаблялся. - А ты?
- Голова болит немного. Ничего.
Он молча клал ей руку на плечо. Она наклонялась к нему на секунду, потом выпрямлялась и шла раскладывать тарелки.
Однажды вечером Галина Петровна попросила Катю остаться. Виктор Сергеевич ушёл спать раньше, Андрей был в другой комнате. Катя сидела у кровати свекрови и читала ей что-то вслух: та попросила почитать, а что именно, не уточнила, и Катя взяла с полки Тургенева, «Отцы и дети», и начала с открытой страницы.
- Стоп, - сказала Галина Петровна. Катя остановилась. - Я хочу тебе сказать кое-что.
- Говорите, - сказала Катя.
Галина Петровна смотрела в потолок. Говорила медленно, будто каждое слово выбирала.
- Я была несправедлива к тебе. С самого начала. Ты это знаешь.
- Знаю, - сказала Катя.
- Я думала, что знаю, что нужно моему сыну. Думала, что ты не сможешь ему дать то, чего он достоин. - Она помолчала. - Я ошибалась.
Катя не торопила её и не перебивала.
- Ты дала ему то, чего я дать не умела, - продолжила Галина Петровна. - Тепло. Вот это. - Она чуть пошевелила рукой, обведя жест вокруг себя, как будто имея в виду всё: и тарелки, и уколы, и читанного Тургенева, и Машины рисунки, которые Катя привезла и повесила на холодильник. - Я не умела просто так. Без условий.
- Вы умели по-другому, - сказала Катя. - Это тоже важно.
Галина Петровна посмотрела на неё.
- Почему ты не злишься?
- На что злиться? - Катя пожала плечами. - Вы любили его как умели. Я люблю как умею. Это разные языки, но про одно.
Молчание длилось долго. Потом Галина Петровна сказала тихо, почти одними губами:
- Прости меня.
- Уже давно, - ответила Катя.
Она дочитала главу Тургенева, когда свекровь уснула. Закрыла книгу, посидела ещё немного в тишине, потом вышла. Андрей стоял в коридоре.
- Слышал? - спросила она.
- Немного, - признался он. - Через дверь не хотел, но последнее услышал.
Она кивнула.
- Это хорошо, - сказала она. - Тебе надо было знать.
Он обнял её прямо там, в коридоре, и они стояли так несколько минут, ничего не говоря.
Март выдался холодным. Галина Петровна чаще лежала, меньше говорила. Врач сказал, что лечение уже не даёт результата, и теперь задача другая: чтобы ей было как можно лучше в то время, что есть. Андрей выслушал это спокойно, но Катя видела, как у него напряглась челюсть, и знала, что это значит.
Ночью она проснулась от того, что его не было рядом. Встала, нашла его на кухне. Он сидел за столом, перед ним стояла кружка с остывшим чаем.
- Ложись, - сказала она, садясь рядом.
- Не могу.
- Не можешь спать или не можешь остановить мысли?
- Второе.
- Расскажи мне. Про что думаешь.
Он взял кружку, поставил обратно.
- Думаю о том, что мало с ней говорил. Всегда казалось, что ещё будет время. А потом работа, ипотека, Маша, текучка. И время взяло и кончилось.
- Есть ещё время, - сказала Катя.
- Мало.
- Тогда трать его правильно. Завтра иди к ней и говори. Про что угодно. Ей важно слышать тебя.
Он помолчал.
- Ты умеешь говорить правильные вещи.
- Я же филолог, - сказала Катя. Голос у неё был усталый, но в нём была улыбка.
Он засмеялся, тихо, чтобы не разбудить никого. Катя накрыла его руку своей. Потом они всё-таки пошли спать.
Утром Андрей пошёл к матери и просидел с ней почти два часа. Что они говорили, Катя не знала. Но он вышел другим, чуть светлее, как будто что-то немного отпустило.
Виктор Сергеевич последние недели почти не отходил от жены. Он приносил ей чай, поправлял подушку, читал, рассказывал про что-то, что видел в окне. Катя наблюдала за ним и думала: вот что такое прожитые вместе годы. Не слова, не обещания. А вот это: поправить подушку. Принести чай. Быть рядом, когда ничем другим уже нельзя помочь.
Однажды в середине апреля Катя встала рано, ещё до рассвета, пошла на кухню поставить чайник и заглянула в комнату свекрови, просто посмотреть. Галина Петровна лежала тихо, лицо у неё было спокойное, как будто она хорошо спала. Катя поняла сразу. Она не закричала, не бросилась. Постояла секунду. Потом пошла будить Андрея.
- Андрей. - Она положила руку ему на плечо. - Андрей, проснись.
Он открыл глаза, увидел её лицо и всё понял.
Виктор Сергеевич, когда узнал, не плакал. Он сел на край кровати рядом с женой, взял её руку и долго не отпускал. Андрей стоял рядом, и Катя тихо вышла, потому что понимала: это не для посторонних, даже самых близких.
Она позвонила врачу. Потом поставила чайник. Потом достала из шкафа рушник и накрыла зеркало в коридоре, не потому что так принято, а потому что в этом доме так делали, она это знала, и это было важно не для мёртвых, а для живых.
Следующие дни были деловыми и опустошёнными одновременно. Документы, звонки, договорённости. Катя звонила Зинаиде Ивановне, и та немедленно сказала, что приедет с Машей, но Катя попросила подождать немного. Маше семь лет, и она схватывает взрослое очень быстро, а сначала нужно немного прийти в себя.
Виктор Сергеевич держался. Он ходил, разговаривал, делал, что нужно. На второй день после того, как всё было решено и провожание состоялось, он сел в кресло, то самое, рядом с которым всё это время стояло кресло жены. Посидел тихо. Потом попросил Андрея принести ему валидол.
- Папа, тебе плохо?
- Давление, наверное, - сказал Виктор Сергеевич. - Сейчас пройдёт.
Но не прошло. Скорая приехала быстро. Катя стояла в дверях и смотрела, как они работают, и в какой-то момент поняла, что держит Андрея за руку, крепко, и он держит её так же.
Виктор Сергеевич не доехал до больницы. Сердце не выдержало.
Андрей узнал об этом в машине скорой. Он вышел, прошёл несколько шагов по улице, остановился. Катя подошла к нему. Он обернулся и она увидела его лицо, такое, что не подобрать слов. Она просто встала рядом и взяла его за руку снова.
Они простились с Виктором Сергеевичем через три дня после того, как простились с Галиной Петровной. Зинаида Ивановна приехала, взяла на себя то, что смогла взять. Маша держалась за руку матери и смотрела на всё вокруг большими серьёзными глазами. Когда они ехали домой, она спросила:
- Дедушка Витя теперь с бабушкой Галей?
- Думаю, да, - сказала Катя.
- Это хорошо, - сказала Маша. - Они скучали друг без друга.
Андрей, который сидел за рулём, отвернулся к окну на секунду. Катя видела это, но промолчала.
Первые недели после были странными. Квартира родителей стояла пустой. Они со временем вернулись в свою, на светлую двухкомнатную с геранью на подоконнике. Маша радовалась своей комнате, своим игрушкам, своей кровати. Андрей работал, Катя работала. Всё внешне шло как надо, но что-то внутри было иначе. Будто они оба немного медленнее двигались, чуть тише говорили.
- Ты скучаешь? - спросила она его однажды.
- По обоим, - сказал он. - По маме больше, наверное. Мы с ней так и не успели... много всего.
- Вы успели главное. Ты был рядом. Она знала.
- Ты уверена?
- Да. Она мне сама сказала.
Он посмотрел на неё.
- Что сказала?
- Что ты умеешь быть рядом. Что она не всегда тебя в этом поддерживала. И что это её ошибка.
Он долго молчал.
- Почему ты не сказала мне тогда?
- Тогда ещё не время было. Сейчас время.
Он встал, вышел на балкон. Катя не пошла следом. Дала ему постоять. Потом услышала, как он вернулся, прошёл по коридору, зашёл в комнату к Маше. Там зазвучал его голос, тихий, ровный. Маша что-то отвечала. Катя убрала со стола, потом тоже зашла. Маша уже укладывалась, Андрей сидел на краю кровати и рассказывал ей что-то, как это было в детстве у него, как дедушка Витя водил его на рыбалку.
- Расскажи ещё, - просила Маша.
- Завтра ещё расскажу, - говорил он. - Спи.
Катя стояла в дверях и смотрела на них двоих, и думала о том, что вот оно и есть: то, ради чего всё. Не торжество и не итог, а вот этот обычный вечер, и его голос, и дочкины глаза, которые слипаются, и герань на подоконнике, которую надо не забыть полить утром.
В июне они поехали на юг. Это придумала Зинаида Ивановна: сказала, что возьмёт Машу на две недели, а им нужно отдохнуть вдвоём, без ребёнка, без дел, просто побыть. Андрей сначала отнекивался, говорил, что сейчас не время, что надо разобрать родительскую квартиру, что работы много. Катя дала ему выговориться, а потом сказала:
- Мы едем. Квартира подождёт. Работа подождёт. Мы не подождём.
Он посмотрел на неё, потом засмеялся.
- Ты права.
- Я знаю.
Море встретило их жарой и ярким, почти неправдоподобным синим цветом. Они сняли небольшой номер в маленьком пансионате на берегу, из окна было видно воду. Первые два дня они почти не говорили. Просто лежали на пляже, купались, ели в маленьком кафе неподалёку, возвращались и снова молчали, но это было другое молчание, не пустое, а наполненное.
На третий день вечером они сидели на набережной. Солнце уходило за воду, небо было оранжевым и долгим.
- Я хочу тебе кое-что сказать, - начала Катя.
- Говори, - сказал Андрей.
- Я ни разу не пожалела. За все эти годы. Ни разу.
Он посмотрел на неё.
- Даже когда мама...
- Даже тогда. - Катя немного помолчала. - Понимаешь, когда ты выбираешь человека, ты выбираешь не только его. Ты выбираешь всё, что с ним связано. Его родителей, его боль, его прошлое, его будущее. Я всё это выбрала. И я рада.
Андрей долго смотрел на воду.
- Я тоже, - сказал он. - Хотя часто думал, что тебе было трудно из-за меня. Из-за них.
- Трудно было, - согласилась она. - Но трудное не значит плохое.
Он кивнул.
- Я хочу, чтобы ты знала. То, что ты сделала для них. Для мамы. Это... я не нашёл таких слов ещё.
- Не нужны слова, - сказала Катя. - Я знаю.
Они сидели ещё долго. Набережная постепенно наполнялась людьми, кто-то шёл с мороженым, где-то играла музыка. Катя смотрела на всё это и чувствовала что-то лёгкое и тихое, то, что бывает, когда долгое напряжение наконец отпускает.
На следующее утро она проснулась рано, ещё до будильника. Полежала, прислушалась к себе. Потом встала и посмотрела в аптечку: она всегда брала в поездку самое необходимое. Нашла то, что искала, тест, который на всякий случай положила перед отъездом. Подождала несколько минут. Посмотрела на результат.
Она сидела на краю ванны и смотрела на две полоски. Потом засмеялась: тихо, удивлённо. За окном шумело море.
Она вышла из ванной. Андрей ещё спал. Она постояла у окна, глядя на воду, которая в утреннем свете была другого синего, не такого яркого, но более настоящего.
Потом она вернулась и легонько тронула его за плечо.
- Андрей.
Он открыл глаза.
- Доброе утро. Который час?
- Рано. - Она присела рядом. - Я хочу тебе кое-что показать.
Он сел, протирая глаза, и она протянула ему тест. Он смотрел на него, ещё не совсем проснувшись. Потом проснулся весь, сразу.
- Катя...
- Да, - сказала она.
Он поднял на неё глаза.
- Ты как?
- Хорошо, - сказала она. - Очень хорошо.
Он помолчал немного, глядя на неё. Потом сказал тихо:
- Маша будет рада.
- Или будет ворчать, что теперь ей придётся делиться, - засмеялась Катя.
- Это тоже хорошо, - сказал он.
За окном море меняло цвет. Солнце поднималось выше, и вода становилась светлее. Катя смотрела на него и думала: они с нами. Виктор Сергеевич, который учил Андрея держать слово. Галина Петровна, которая в конце нашла способ сказать то, что так долго не давалось. Зинаида Ивановна, которая никогда не считала, сколько пирогов испекла. Николай Степанович с его короткими словами и натруженными руками. Все они были здесь, в этой комнате, в этих двух людях, и в том, кто ещё только начинался.
Андрей встал, подошёл к окну, встал рядом с ней. Они смотрели на воду вдвоём.
- Как назовём? - спросил он.
- Не знаю, - сказала Катя. - Может, Виктор. Если мальчик.
Он ничего не ответил, только взял её за руку.
Волны шли одна за другой, равномерно и без торопливости. Где-то за их спиной оставались два пустых кресла в тихой квартире, и Машины рисунки на холодильнике, и длинный список лекарств, который Катя давно выбросила, и скамейка в сквере у университета, где однажды августовским вечером тихий голос читал Пушкина. И ещё впереди было то, чему пока не было имени, то, что только начинало быть.
- Как ты думаешь, - сказала Катя, - мы справимся?
Андрей повернулся к ней. Смотрел несколько секунд.
- Уже справляемся, - ответил он.
Она хотела сказать что-то ещё, но не сказала. Просто кивнула и снова посмотрела на море. Оно никуда не торопилось.