Продолжение ...
## I.
В третий раз я пришла под Рождество.
Не планировала — просто шла мимо по своим делам, а ноги сами свернули к крайней избе. Так бывает с правильными местами: они тебя помнят, и ты это чувствуешь ещё за калиткой.
Герань на окнах горела всё так же яростно — будто назло декабрю, назло морозу, назло всей зимней серости. Я остановилась у забора и просто постояла минуту. Смотрела на это красное пятно в белом окне.
Иногда достаточно увидеть свет в чужом окне — и уже легче.
Потом вошла.
---
## II.
Агафья была не одна.
Это я поняла ещё в сенях — не голоса, нет. Что-то другое. Особая плотность воздуха, которая бывает когда в доме не один живой.
В кухне за столом сидела старуха — древняя совсем, лет девяноста, не меньше. Маленькая, высохшая, в тёмном платке, с руками сложенными на столе — узловатыми, тяжёлыми, как корни старого дерева.
— Заходи, заходи, — сказала Агафья от печки. — Это Матрёна, соседка. Сто лет знаемся.
— Девяносто два года знаемся, — уточнила Матрёна не оборачиваясь. Голос неожиданно твёрдый, без старческой дрожи.
— Ну дык я и говорю — сто лет.
Матрёна повернулась ко мне. Оглядела — медленно, с ног до головы, потом обратно.
— Это та, из лесу? — спросила она Агафью.
— Она самая.
— Садись, — сказала Матрёна мне. Тоном человека, который привык что его слушаются.
Я села.
---
## III.
За чаем говорили о разном — о морозах, о том что молодёжь из деревни уходит, о соседском Кольке который наконец бросил пить и теперь сам себе удивляется.
Я слушала и думала: вот оно, настоящее деревенское время. Не быстрое, не гладкое. Шершавое, подробное, настоящее. Каждая история со своим весом, со своим запахом, с именами и подробностями которые важны только здесь и только им двоим — но от этого не менее настоящие.
А потом Матрёна вдруг спросила — ни с того ни с сего:
— У тебя домовой есть?
Я вздрогнула немного.
— Есть. Недавно появился.
— Старый?
— Очень.
Она кивнула — удовлетворённо, как будто это подтверждало что-то давно известное ей.
— Хорошо. Старые — они верные.
---
## IV.
Тихон пришёл со мной.
Я это поняла только внутри избы — почувствовала знакомое присутствие, чуть левее и ниже, у самого пола. Он редко выходил за пределы нашего дома — но в этот раз пришёл. Сам, без спроса.
Агафья это заметила сразу. Покосилась в угол у порога — туда, где никого не было видно — и чуть кивнула. Приветственно. По-хозяйски.
— У неё свой есть? — тихо спросила я её.
— А то. — Агафья кивнула в сторону печки. — Евстратий. Старше меня. Ещё батькин был, потом мой стал.
Из-за печки — тепло. Густое, плотное, как будто там не просто огонь а что-то ещё.
Я покосилась на угол у порога — туда, где чувствовала Тихона.
Он не заходил дальше. Стоял на границе — чужой дом, чужая территория, всё правильно. Но и не уходил.
Осваивался.
---
## V.
Матрёна допила чай. Перевернула кружку на блюдце — привычно, машинально. Посмотрела.
— Агаш, глянь.
Агафья глянула. Помолчала.
— Дорога, — сказала наконец. — Длинная.
— Это я и без кружки знаю, — проворчала Матрёна. — Мне девяносто четыре скоро. Куды длиннее.
— Дык не та дорога. — Агафья отставила кружку. — Это не туда. Это оттуда. К тебе кто-то едет, Матрёна. Из дальних.
Матрёна замолчала. Что-то прошло по её лицу — быстро, почти неуловимо. Не радость и не горе — что-то между. Ожидание, что ли.
— Внук, — сказала она тихо. — Витька. Пятнадцать лет не был.
— Будет, — сказала Агафья просто.
Больше они к этому не возвращались.
---
## VI.
Потом Матрёна засобиралась домой.
Агафья помогла ей одеться — молча, привычно, как одевают того кто свой. Повязала платок, застегнула пуговицы на пальто — большие, тёмные, видавшие виды.
— Проводить? — спросила я.
— Сама дойду, — сказала Матрёна с достоинством.
Но в дверях обернулась ко мне. Посмотрела своим тяжёлым взглядом.
— Ты домового-то своего корми, — сказала она. — Они молчат, да чувствуют всё. Корми и разговаривай. Одиноко им бывает — не меньше чем нам.
— Кормлю, — сказала я.
— Вот и хорошо.
Ушла. В сенях — скрип двери, потом тишина.
Я почувствовала как Тихон чуть придвинулся — ближе к середине избы. Матрёнины слова, видно, и до него дошли.
---
## VII.
Агафья убрала со стола. Поставила новый чайник.
Потом вдруг сказала — не оборачиваясь, к окну:
— Евстратий мой давеча расшумелся. Ночью. Я ему говорю — чего шумишь, старый. А он — не спится.
— Почему?
— Дык чует. — Она помолчала. — Старые домовые они чуют когда хозяйка стареет. Беспокоются. Как дети малые — не понимают ещё, что к чему, а тревога уже есть.
Она сказала это спокойно. Без надрыва, без жалости к себе — просто как говорят правду, которую давно знают и с которой давно примирились.
— Вы не боитесь? — спросила я.
Агафья повернулась. Посмотрела на меня с лёгким удивлением — тем же, с каким смотрела когда я спросила про одиночество.
— Дык чего бояться. — Она пожала плечами. — Жила — хорошо жила. Нужная была — и есть пока. Евстратий вон беспокоится. И ты пришла. И Тихон твой пришёл — видишь, не побоялся в чужой дом войти.
Она кивнула в сторону печки.
Я обернулась.
Тихон — я не видела его, но чувствовала — стоял у печки рядом с Евстратием. Уже не у порога. Уже внутри.
Два старых домовых у чужой печки. Молчат. Греются.
У меня что-то сжалось в груди — хорошо так сжалось, тепло.
---
## VIII.
Агафья достала из сундука веретено — своё, старое — и начала прясть. При свече, как в прошлый раз. Нить шла ровно, без усилий, сама.
Я достала то, что она мне подарила.
Попробовала.
Нить порвалась. Я смотала заново. Попробовала ещё раз.
— Не тяни, — сказала Агафья не глядя.
— Помню.
Третья попытка — и нить пошла. Не долго, не ровно — но пошла. Сама, без усилия, как она и говорила.
Мы сидели и пряли. Две женщины у свечи. За окном — декабрь, снег, темнота. В печке — огонь. За печкой — два старых духа, которые нашли друг друга на один вечер.
Никто ничего не говорил.
Не нужно было.
---
## IX.
Уходила я совсем поздно.
Агафья опять вышла до калитки — в валенках, в платке, с фонарём в руке. Старомодный, керосиновый, жёлтый свет качался в темноте.
— Агафья Семённа, — сказала я. — Спасибо.
— За чего?
— За всё. За чай. За веретено. За то что пускаете.
Она посмотрела на меня — долго, серьёзно.
— Дык ты своя, — сказала она наконец. Просто. Как будто это всё объясняло.
И объясняло, если вдуматься.
Своя — значит дверь открыта. Своя — значит место за столом есть. Своя — значит и домовой твой здесь не чужой.
Я шла домой по зимней деревне — снег скрипел под ногами, небо было чёрное и звёздное, дыхание шло паром — и думала о том, как мало нужно на самом деле.
Тёплый дом. Свеча. Нить которая идёт сама.
И чтобы кто-то сказал — своя.
Больше ничего. Правда — ничего больше не нужно.
Тихон шёл рядом — я его не видела, но чувствовала. Чуть левее и ниже, у самого снега. Довольный, если домовые бывают довольными.
Наверное, бывают.
---
*Декабрь. Звёзды. Скрипит снег.*
*Написано в ту ночь, когда поняла — дом это не место. Дом это те, кто говорит тебе: своя.*
**Ваш Ведьмин блог.**
---
**А есть в твоей жизни место или человек, где тебе говорят — своя? Не объясняют, не оценивают — просто своя, и всё. Это редкость. Это — самое дорогое.**