«Когда я отправился на Запад, последние крупные войны с индейцами уже сошли на нет, но спорадически, то тут, то там шайки молодых индейских хищников еще представляли угрозу уединенным в глуши поселениям. С одной стороны многие белые люди сами плевали на закон, отличались жесткостью и были склонны к бесчинствам по отношению к индейцам…
… С другой стороны, ватаги молодых дикарей не лучшим образом обращались с одинокими поселенцами, и порой дело доходило до смертоубийства. Такие компании обычно состояли из жаждущих отличиться молодых парней. Кто-нибудь из них получал от индейского агента пропуск, позволяющий ему покинуть резервацию, которым он размахивал всякий раз, когда действия их шайки оспаривались отрядами белых людей равной силы.
Однажды у меня произошла незначительная стычка с такой ватагой. Я двигался вдоль границы бесплодных земель, на север от своего нижнего ранчо, и как раз пересекал плато, когда из-за его дальнего края появилась пятерка индейцев. В тот же миг, как индейцы меня увидели, они выхватили ружья и помчались ко мне на полном скаку, крича и хлестая своих лошадей. Подо мной был мой любимый конь, Маниту, мудрое и старое животное, чьи нервы не могло поколебать ни одно происшествие на свете. Я тут же спрыгнул с него и встал с винтовкой наготове.
Возможно, индейцы просто блефовали и не хотели причинить никакого вреда. Но мне не понравились их действия, и я считал вероятным, что если позволю им меня схватить, они, по крайней мере, заберут мою лошадь и винтовку, а возможно, и жизнь. Поэтому я подождал, пока они не окажутся в ста ярдах от меня, а затем прицелился в первого. Индейцы — да и белые люди, кстати говоря, не любят наезжать на человека, который невозмутимо стоит с оружием на прицеле. В мгновение ока, все пятеро индейцев нырнули за бока своих лошадей, развернулись и помчались назад, изменив направление так же быстро, как большая стая уток-чирков.
После этого один из них показал знак мира, сначала одеялом, а затем, когда подъезжал ко мне, открытой ладонью. Я остановил его на приличном расстоянии и спросил, чего он хочет. Он воскликнул: «Хау! Моя хороший индеец, моя добрый индеец!» — и попытался показать мне грязный клочок бумаги, на котором был выписан его пропуск. Я от всей души порадовался за него и ответил, что рад, что он хороший индеец, но что он должен оставаться там, где стоит. Затем индеец попросил сахара и табаку. Я сказал ему, что у меня их нет. В это время, несмотря на мои оклики держаться подальше, ко мне начал медленно приближаться второй индеец. Поэтому я снова прицелился из винтовки, после чего оба индейца спрятались за боками своих лошадей и галопом умчались прочь, ругаясь на чем свет стоит, что, по крайней мере, свидетельствовало об одном из аспектов их знакомства с английским языком.
Тогда я сел на лошадь и перебрался через плато на открытую прерию. В те времена индеец, хотя и не был таким метким стрелком, как белый человек, но превосходил его во всем, что касается скрытого передвижения ползком за укрытиями. Худшее, что мог предпринять белый человек в такой ситуации, — это спрятаться в укрытии, и, наоборот, сохраняя присутствие духа и оставаясь на открытой местности, у него были хорошие шансы отбиться даже от полдюжины противников. Индейцы сопровождали меня еще пару миль., пока я не вышел на открытую прерию и продолжил свой путь на север. Больше меня в тот день никто не беспокоил». Конец отрывка.
Этот отрывок взят из Главы IV «Жизнь в ковбойском краю», автобиографии Теодора Рузвельта (1858- 1919), 26-го президента США (1901-1909), который занимался скотоводческим бизнесом в Северной Дакоте в 1883-1886 годах и застал конец эпохи Дикого Запада.
Источник - Theodore Roosevelt: An Autobiography
Присоединяйтесь к чтению увлекательных историй эпохи Фронтира и Дикого Запада (и не только) на ЯДе, в Телеграме и ВКонтакте.