Открываешь мемуары Софьи Ковалевской, написанные в 1890 году, и натыкаешься на странную деталь. Будущий математик с мировым именем вспоминает: в детской их усадьбы Палибино висела на стене розга. Не для битья. Для напоминания. Чтобы дети знали: за провинностью последует расплата.
Эта розга и стала главным символом дворянского воспитания. Не люстра в гостиной, не книги отца, не альбом матери с засушенными цветами. Именно розга. Висящая на стене. Молчащая. Ждущая.
И всё же.
Картина дворянского детства XIX века куда сложнее, чем привычное клише про розги, гувернанток и балы. Я перечитала за последний год десяток мемуаров: от Афанасия Фета до Александры Тырковой-Вильямс, от Анны Тютчевой до Сергея Аксакова. Складывается странное полотно. На первый взгляд жёсткий распорядок, наказания, чужие учителя, отдалённые родители. С другой чувство дома, бесконечная нежность к нянькам, особый детский мир, в котором было место и страху, и счастью.
Давайте по порядку.
Утро в детской
Что видел дворянский ребёнок, открыв глаза? Чаще всего потолок небольшой комнаты на верхнем этаже барского дома или в мезонине. Детская обычно располагалась далеко от парадных покоев. В одном крыле жили дети, гувернантки и няньки. В другом обитали родители.
Подъём ранний. По воспоминаниям Анны Тютчевой, дочери поэта, в их семье вставали в семь утра. У Толстых в Ясной Поляне в восемь. У графа Сергея Шереметева детей будили в половине седьмого. Никаких поблажек по случаю усталости или недомогания. Соня Ковалевская вспоминает: если кто-то из сестёр пытался спрятаться под одеяло, гувернантка-англичанка стаскивала его и говорила:
– Поднимайтесь сейчас же. Лень есть мать всех пороков.
Утренний туалет тоже был ритуалом. Девочкам шнуровали корсаж (да, уже с десяти лет некоторые носили облегчённый корсет), мальчикам подавали холодную воду для умывания. Зимой воду специально ставили на ночь у окна, чтобы покрылась тонкой корочкой льда. Считалось: закаляет тело и дух.
Потом молитва. Все дети, от пятилетних до подростков, читали утренние правила перед иконой. Аксаков в книге «Семейная хроника» описывает, как нянька Прасковья Ивановна, не умея читать, выучила молитвы наизусть и контролировала, чтобы внуки барина ни одного слова не пропустили.
Завтрак подавали в детской, отдельно от родителей. Это удивляет современного читателя, но было нормой. Дети могли увидеть мать и отца лишь после обеда, когда их приводили «показаться».
Гувернёры: чужие в доме
Главной фигурой дворянского детства был не родитель и даже не нянька. Им был гувернёр или гувернантка.
В первой половине века царствовали французы и французские эмигранты. После 1812 года их разбавили немцы. К 1860-м годам прибавились англичанки. Юрий Лотман в «Беседах о русской культуре» отмечал: гувернёры формировали не только знания, но и весь поведенческий код будущего дворянина.
Качество педагогов было разным. У Толстого в повести «Детство» Карл Иваныч добрый, чудаковатый, по-своему преданный. А вот в мемуарах Ковалевской есть страшная история про мисс Смит, англичанку, которая травила воспитанницу всегда. Соня заикалась, мисс Смит заставляла повторять трудное слово по сто раз. Соня плакала, гувернантка наказывала за слёзы. Девочка убегала в библиотеку отца и читала запретные книги. Чтобы отомстить взрослым своим тайным знанием.
Жалование гувернёра в середине века было высоким. Француз-педагог получал от 600 до 1000 рублей в год. Для сравнения: дворовый человек получал содержание (одежда, еда) и пять-десять рублей деньгами. Англичанка стоила ещё дороже, до 1500 рублей. Хороший гувернёр становился частью семьи. Плохой превращался в мучителя.
А что родители? Они вмешивались редко. Считалось так: если уж нанял педагога, доверяй ему. Один из московских помещиков, как вспоминает Татьяна Кузминская, сестра жены Толстого, говорил:
– Я плачу деньги за то, чтобы из моих детей сделали людей. Если стану вмешиваться, испорчу всё дело.
Вот тут начинается самое интересное. Дворянские родители часто видели своих детей реже, чем мы сегодня видим соседей по подъезду. Как же тогда выстраивались отношения? Через систему. Через распорядок.
Расписание дня: машина без выходных
Я составила примерное расписание дня дворянского ребёнка восьми-двенадцати лет на основе мемуаров пяти разных семей. Получилось вот что.
В семь утра подъём, молитва, умывание. В восемь завтрак в детской. В девять урок французского. В половине одиннадцатого арифметика или география. В двенадцать прогулка по саду в любую погоду, исключая сильный дождь. В половине второго обед, иногда с родителями. В три урок музыки или рисования. В половине пятого Закон Божий или история. В шесть чтение вслух. В половине восьмого лёгкий ужин. В половине девятого вечерняя молитва, отбой.
Воскресенье отличалось от будней службой в церкви и чтением религиозной литературы. Никаких послаблений. У Тютчевых, как пишет Анна, «воскресенье отличалось от будней только тем, что нас одевали в лучшие платья и заставляли читать жития святых, а не Плутарха».
Каникул в нашем понимании не существовало до второй половины века. Лето в деревне приносило больше свободы, но не отменяло уроков. Учителя ездили с семьёй на дачу или в имение.
Подумайте на минуту. Современный школьник тратит на учёбу шесть-восемь часов в день и считает это тяжёлой ношей. Ребёнок дворянской семьи в XIX веке учился по семь-восемь часов, плюс обязательные занятия музыкой, рисованием, танцами. Без выходных. С трёх-четырёх лет.
Наказания: розга, угол, лишение
Здесь стоит развеять стереотип. Розгами в дворянских семьях били далеко не везде. К середине XIX века телесные наказания уже считались признаком грубости. Аристократы старались их избегать, опускаясь до них только в случае крайних провинностей.
Что использовали взамен? Самое распространённое наказание это угол. Ребёнок мог простоять в углу час, два, иногда полдня. Без еды. Без права говорить и оборачиваться. У Аксакова в книге «Детские годы Багрова-внука» есть пронзительная сцена: пятилетний мальчик стоит в углу спальни няньки и тайком разглядывает узор на обоях, чтобы отвлечься от обиды.
Дальше шло лишение сладкого, прогулки, любимой игрушки. Княгиня Мария Волконская в воспоминаниях писала: лишение прогулки считалось у нас наказанием более тяжким, чем розга. Розгу можно перетерпеть, а потеря свободного часа в саду казалась катастрофой.
3-е орудие воспитания, позорный знак. На провинившегося надевали особый передник или вешали на шею табличку: «лгун», «лентяй», «обжора». Ребёнок ходил с этой табличкой целый день. Унижение перед слугами и братьями-сёстрами действовало сильнее всякой боли.
Следующее наказание - изоляция. Ребёнка сажали в отдельную комнату на хлеб и воду. Иногда на сутки. Софья Ковалевская вспоминала: однажды её посадили в кладовую за то, что она нарисовала на стене карикатуру на гувернантку. Просидела она там четыре часа и за это время сочинила в уме поэму на четыре страницы. Запрет рождал творчество.
Розга оставалась последним средством. И применялась чаще к мальчикам, чем к девочкам. Лотман писал, что битьё девочки считалось почти позором для семьи: барышня, будущая мать, её рук и спины нельзя касаться насильственно. Мальчику доставалось чаще. Особенно за враньё. Враньё было самым страшным грехом дворянского кодекса.
Что скрывает за собой эта система? Не только страх перед ребёнком. Главное в ней передача чёткого правила: каждое действие имеет последствие. И это последствие понятно.
Игры: между свободой и муштрой
После часов учёбы и наказаний наступали часы игры. И это был особый мир.
Девочки играли в куклы. Кажется, банально? Но дворянская кукла XIX века это не пластмассовая Барби. Это сложный фарфоровый или восковой механизм с собственным гардеробом, мебелью, книжкой. Куклу везли из Парижа, она стоила до 50 рублей, что равнялось трёхмесячному жалованию мелкого чиновника. У Александры Тырковой-Вильямс в воспоминаниях есть запись: «Моей Жозефине шили платья из обрезков маминых вечерних туалетов. У неё был собственный сундук с приданым и фарфоровый сервиз на двенадцать персон».
Девочки также играли в гостей. Это была настоящая репетиция взрослой жизни. Расставляли стулья, накрывали стол игрушечной посудой, по очереди исполняли роли хозяйки и гостей. Мамы поощряли такие игры: пригодится в будущем.
Мальчики играли в солдатиков. Оловянные фигурки, привозимые из Германии (фабрика Хильперта в Нюрнберге была главным поставщиком), стоили дорого. Целый полк до ста рублей. У будущего полководца Скобелева, как вспоминают близкие, в детстве была армия из 800 солдатиков, и он расставлял их по правилам реальных батальных схем.
Общими для мальчиков и девочек были подвижные игры в саду. Горелки, лапта, серсо (игра с обручами и палочками), кегли. Зимой катание с горок и катки. Если в имении был пруд, то учились кататься на коньках. Толстой в повести «Детство» описывает, как Николенька впервые встаёт на коньки и падает, а отец смотрит и смеётся, не подавая руки.
Особое место занимало чтение вслух. Не как наказание, а как развлечение. Вечерами семья собиралась в гостиной, и кто-то из старших читал вслух Гоголя, Карамзина, позже Тургенева. Дети сидели на ковре, рисовали или вышивали и слушали. Это было время сближения родителей с детьми, единственное за день.
И вот ещё деталь, которая многое говорит об эпохе. У дворянских детей почти не было личных вещей. Кукла принадлежала всей детской. Книга стояла в библиотеке. Платье хранилось в общем гардеробе. Право на собственность ребёнок получал в подростковом возрасте, и то с условием. Эта особенность формировала характер: на первый взгляд, отсутствие потребительского отношения, с другой постоянное чувство, что ничего по-настоящему не твоё.
Девочки и мальчики: разные миры
К десяти-двенадцати годам пути братьев и сестёр расходились окончательно.
Мальчиков отдавали в кадетский корпус, лицей, гимназию. Дворянский сын должен был стать офицером или чиновником, а для этого требовалось казённое или частное учебное заведение. Прощание с домом становилось для многих первой настоящей травмой. Афанасий Фет вспоминал: в день отъезда в школу он рыдал так, что мать впала в истерику и едва не оставила его дома. Но отец был непреклонен.
Девочек оставляли дома или отдавали в институт благородных девиц. Самым престижным считался Смольный (основан в 1764 году, к XIX веку ставший главной женской школой империи). Там воспитанницы жили девять лет, видя родителей лишь по большим праздникам. Анна Тютчева описывала Смольный жёстко: холодные спальни, скудная еда, унижения от классных дам, постоянные уроки французского и танцев. И при этом крепкая дружба, которая сохранялась на десятилетия.
Образование девочек было направлено на одну цель: подготовку к замужеству. Французский, музыка, рисование, танцы, рукоделие, светский этикет. Серьёзные науки преподавали поверхностно. Софья Ковалевская добивалась права изучать высшую математику тайком, под одеялом, при свече. Когда отец узнал, был скандал, едва не закончившийся изгнанием учителя.
Мальчики получали другое. Латынь, греческий, история, география, математика, военное дело. Считалось: мужчина должен быть готов к службе государю и умом, и телом. Поэтому верховая езда, фехтование, стрельба входили в обязательный курс.
Эти разные миры формировали разные характеры. И поэтому в дворянском браке середины XIX века муж и жена часто не понимали друг друга: их с детства учили разному, и разговор о серьёзных вещах между ними становился почти невозможен.
Что осталось от того детства
Перелистывая мемуары, я ловлю себя на одном чувстве. Дворянское детство XIX века было суровым по сегодняшним меркам. Распорядок казарменный. Наказания регулярные. Родители далёкие фигуры в парадных портретах. Учителя чужие люди, нанятые за деньги.
И при этом из этих детских вышли люди, которых мы знаем как Толстого, Тургенева, Достоевского, Тютчева, Аксакова, Фета. Из закрытых институтов вышли героини вроде Анны Карениной и реальные Софьи Ковалевские. Из розог и угла выросла целая русская культура золотого века.
Парадокс? Не совсем.
Я думаю, секрет был в том, что эта система воспитания, со всей её жёсткостью, давала ребёнку три вещи. Чёткие правила. Ты знал, за что хвалят и за что наказывают. Никакой неопределённости. Насыщенный мир знаний. К двенадцати годам дворянский ребёнок уже свободно говорил на двух-трёх языках, читал Овидия в оригинале, разбирался в истории. Внутренний стержень. Стояние в углу, чтение жития святых, отсутствие личных вещей формировали умение терпеть, ждать, владеть собой.
Цена была высокой. Эмоциональная отдалённость от родителей преследовала многих всю жизнь. Толстой в дневниках жаловался на холодность отца. Тургенев так и не простил матери жестокости. Чехов, происходивший из мещанской среды, но воспроизводивший дворянские модели воспитания собственных племянников, в письмах признавался: он не умеет быть нежным с детьми, потому что нежности не видел сам.
Может быть, поэтому именно русская литература XIX века так пронзительно говорит о детстве. Эти люди писали о своём, и им было что сказать. Они помнили запах кожаного переплёта на отцовской книге, скрип паркета под ногами гувернёра, привкус варенья, тайно унесённого из буфета. Они помнили обиду от несправедливого наказания и счастье от случайной отцовской улыбки.
И вот что любопытно. Когда мы, читая эти мемуары, вдруг узнаём знакомое чувство, оно идёт оттуда: из дворянской детской, из угла рядом с обоями в цветочек, из тетрадки с проступками. Прошлое не исчезает. Оно остаётся в нас в виде смутных правил: что можно, что нельзя, как себя вести за столом, как обращаться к старшим. Эти правила мы получили от родителей, родители от своих родителей, и так до тех самых дворянских детских комнат.
Розга на стене больше не висит. Но след её, как ни странно, чувствуется до сих пор.