Свекровь стояла у моей кухонной полки, в платке, завязанном под подбородком тугим узлом, концы свисали на грудь почти до пуговицы кофты. Тамара Петровна. Шестьдесят четыре года. Двушка через два двора. Каждые выходные – «в гости».
В руках у неё была литровая банка. На крышке – Улиным почерком, фломастером: «вишня, лето 2023». Цифра «3» в виде ёлочки. Дочь тогда так писала – ей было семь, она училась.
– Я люблю вишнёвое, – сказала свекровь.
И опустила банку в синий пакет.
Я смотрела, как она идёт к двери. Шаг короткий, на полступни, как будто проверяет лёд под ногами. В пакете уже лежали: две пачки гречки, кусок сыра, банка тушёнки, упаковка чая, килограмм сахара. И теперь – моя вишня.
Последняя из двенадцати.
Мы с Улей варили эти банки прошлым летом. На даче у сестры. Я мыла ягоды, Уля вынимала косточки маленькой шпилькой – пальцы у неё были фиолетовые до самой ночи. Мы наварили двенадцать банок. По одной на каждый месяц года, я так и сказала.
Свекровь забрала за год одиннадцать.
Я не видела, когда она брала первые. Замечала пустые места на полке и говорила себе – муж в обед. Костя не любит сладкое, а всё равно я так себе говорила. Так проще было.
А сегодня я стояла рядом. И смотрела.
– До свидания, мама, – сказал Костя из коридора. Голос у него был на полтона ниже обычного. Так он всегда говорит, когда речь о матери. Будто сам себе делает скидку на громкость.
Дверь закрылась.
Я стояла у полки. Полка была пустая. Двенадцать кружков от банок остались на бумаге, застеленной летом. Двенадцать. И одно мокрое пятнышко – свекровь поставила банку, прежде чем взять.
– Лариса, – сказал Костя. Он уже стоял в дверях кухни. – Ну ты что.
– Что, – сказала я.
– Это же мама. Не жмись.
Не жмись.
Я кивнула. Села к столу. Посмотрела на свои руки – локти прижаты к бокам, как будто несу хрупкое. Так я хожу всегда. Не знаю, с какого возраста.
– Иди, – сказала я. – Я посуду домою.
Он ушёл смотреть футбол.
Я открыла шкаф под раковиной. Достала блокнот, в котором веду домашние расходы. Бухгалтер по профессии – привычка такая. Я чужие деньги в фирме на десять человек считаю, и свои заодно. Пять лет уже.
Открыла страницу: «октябрь 2024». Под датой «12.10» написала:
«Вишня – 1 банка. Гречка – 2. Сыр – 320 г. Тушёнка – 1. Чай – 1. Сахар – 1 кг».
И сумму. Шестьсот сорок рублей. Цена сегодняшнего пакета.
Потом перелистала назад. Сентябрь. Август. Июль. Я записывала каждую субботу. Целый год. С прошлого октября.
Сложила столбиком. Губы шевелились беззвучно, складывались в трубочку – так я считаю в уме.
Тридцать восемь тысяч семьсот двадцать рублей.
За год.
Я записала цифру в блокнот, как чужой убыток. Подчеркнула. Это была половина моей месячной зарплаты – ровно столько, сколько остаётся после коммуналки и Улиных кружков.
Потом долго сидела, держа карандаш. Думала – что я с этой цифрой буду делать.
В зале играл футбольный комментатор. Костя крикнул что-то про судью. Уля спала.
Я закрыла блокнот.
***
Через три дня Тамара Петровна снова пришла.
Был вторник, нерабочий день для меня – фирма закрылась на инвентаризацию. Свекровь обычно по будням не ходит, только по выходным. Но в этот раз пришла – «забыла зарядку у вас, не звонит телефон». Я открыла дверь. Она вошла, прошла в зал, стала искать зарядку, которой у нас не было.
– Найдёшь – так найдёшь, – сказала я. – Хочешь чаю?
Она кивнула. Села к столу.
Я заваривала чай и смотрела на её спину. Узел платка сегодня был такой же тугой. Концы свисали ровно. Она сидела очень прямо, как будто стул был жёсткий.
– Холодно стало, – сказала я. – На улице дождь.
– Дождь, – согласилась она.
И больше не сказала ничего.
Мы пили чай молча. Минут пятнадцать. Я смотрела на её руки – пальцы тонкие, кожа тонкая. Кольцо обручальное на правой, потёртое. Отец Кости умер давно, ещё до моего знакомства с мужем.
– Зарядка нашлась? – спросила я.
– Нет, – сказала она. – Видно, я в другом месте оставила.
Она встала. Пошла в коридор. Натянула капюшон плаща, в котором пришла. Завязала пояс.
– До свидания, Ларисочка.
– До свидания.
Дверь закрылась.
Я стояла в коридоре. И тут заметила – у плинтуса, под крючком, лежал её платок. Тот самый. Видно, развязался, когда она капюшон надевала. Упал, она не заметила.
Я подняла платок. Платок был тёплый – она его только что носила. Пах он немного валокордином, немного хлебом, немного чем-то ещё. Может, мазью. Я не знала какой.
А наверху, на крючке, висело её серое пальто. Длинное, до колен. Я его помнила лет десять. Свекровь забыла его у нас ещё в начале осени – тогда были тёплые дни, она пришла в пальто, ушла в одной кофте. Я хотела отнести, но всё откладывала. Так и висело который месяц.
Я хотела догнать её, отдать платок. Но в окно увидела – она уже подходит к остановке. Не побежишь.
Тогда я повесила платок на крючок поверх пальто. И сама не знаю, зачем – провела рукой по его полам. И в правом кармане что-то зашуршало.
Бумажка.
Я достала.
Чек. Маленький, плотный, на мятой бумаге. Сверху напечатано: «ИП Климов А. Г., перевозка пассажиров». Дальше: «Маршрут: Тверь автостанция – Заозёрный». Дата сентябрьская, число я разбирать не стала. Стоимость – двести двадцать рублей.
Я держала чек в руках. Думала.
Заозёрный – это посёлок. Сорок километров от Твери, по областной трассе. Там у Тамары Петровны нет родни – я знаю всех. Сестра у неё в Костроме, брат давно умер.
Что она там делала?
Я положила чек на полку, в коробку из-под чайной заварки, чтобы не потерять. Платок остался висеть на крючке.
Вечером вернулась свекровь – без звонка, постучалась.
– Я платок, видно, у вас оставила, – сказала она.
– Да, вот.
Я подала.
Она забрала платок. Повязала не торопясь, как будто думала.
– Хорошо, что вернулась, – сказала она. – А то на улице совсем уж холодно.
Я кивнула.
Она ушла.
Я закрыла дверь и осталась стоять. Думала – почему она не нашла чек раньше. Карман маленький, чек крупный, должна была заметить. Значит, это пальто давно не надевала. Значит, ездит в Заозёрный в чём-то другом. Значит, чек завалялся, а место поездки – регулярное. Значит, у неё там что-то есть.
Что?
Я стояла в коридоре, прижав локти к бокам. Калькулятор в голове работал уже не на деньги.
***
В среду я отпросилась с работы.
Сказала начальнице, что надо тётку в поликлинику отвезти, ей семьдесят. Это было неправдой, но никто не проверял.
Я доехала до автостанции. Нашла маршрутку «Тверь – Заозёрный». Купила билет. Двести двадцать рублей.
В маршрутке было человек пять. В основном – пожилые женщины с сумками, в платках. Одна сидела впереди меня и тоже тугим узлом завязала платок, концы свисали на грудь. Я смотрела на её спину и думала о свекрови.
Маршрутка ехала час. За окном тянулась серая обочина, потом серые поля, потом перелесок – уже без листьев, в октябре всё голо. Я ничего не ела с утра, и в животе у меня было пусто и как-то особенно тихо.
Заозёрный оказался посёлком из двух десятков домов. Деревянных, обшитых сайдингом или просто потемневших. Озера, по которому он назван, я не увидела – оно было где-то за лесом.
Я вышла у магазина «Продукты». Спросила у продавщицы – есть ли тут кто-то, к кому ездит из города женщина по имени Тамара Петровна.
– А Геной которого мать? – спросила продавщица. Женщина лет пятидесяти, в очках.
– Геной? – сказала я.
– Ну, есть тут парень, Гена. Один живёт. Мать к нему по субботам приезжает. Я её знаю. Тамара, отчества не помню. Тут все её знают.
– Где они живут? – спросила я.
– Третий поворот направо, дом с жёлтой калиткой. Гена дома, наверное. Он редко выходит.
Я пошла. Локти прижаты к бокам.
Жёлтая калитка была действительно жёлтая, краска свежая. За ней – двор, чистый, выметенный, аккуратная поленница у стены. Дверь дома была открыта. Из трубы шёл дым. На крыльце стояла пара резиновых сапог. Один сапог пододвинут носком влево, как будто кто-то ставил ногой, не наклоняясь.
Я постучала. В коридоре что-то скрипнуло, потом шаги.
В дверь выглянул мужчина. Лет тридцати пяти. Высокий. Левая рука его была поджата к груди, кисть свисала под прямым углом к запястью. Лицо широкое, спокойное.
– Здравствуйте, – сказал он. Растягивая гласные.
– Здравствуйте, – сказала я. – Меня зовут Лариса. Ваша мама меня знает. Тамара Петровна.
Он смотрел на меня. Долго.
– Костина жена? – спросил.
– Да.
Он отступил от двери, давая мне пройти.
– Заходите, – сказал. – Я вас ждал, наверно. Когда-нибудь.
Я вошла.
В доме была одна большая комната и кухня. Тепло, пахло дровами и чем-то жареным. На столе у окна стояла литровая стеклянная банка с чем-то красным. Рядом – пол-буханки белого хлеба, нож. На стуле – одеяло, сложенное втрое.
– Я вам чай поставлю, – сказал Гена. Пошёл к плите. Ходил он с трудом, припадая на левую ногу. Чайник держал правой рукой, левой поддерживал у запястья.
– Не надо, – сказала я. – Я не за этим.
– Я знаю, – сказал он. – Но всё равно поставлю. Так положено.
Он поставил чайник. Сел напротив меня.
Я смотрела на банку с красным.
– Вишнёвое? – спросила.
Он кивнул.
– Мама в субботу привезла. Она каждую субботу привозит. Иногда среди недели, если что-то особенно срочное. Хлеб, мясо, крупы. И варенье. Я люблю вишнёвое. С детства.
– У вас бабушка варила, – сказала я. Не спросила – сказала.
– Да, – он удивился. – Откуда вы знаете?
– Догадалась.
Мы сидели. Чайник пел.
– А Костя знает, что вы ко мне пришли? – спросил Гена.
– Костя не знает, – сказала я. – А он мне о вас когда-нибудь рассказывал?
Гена опустил глаза. Долго смотрел на свои руки – на здоровую правую, на поджатую левую.
– Я не знаю, что Костя вам говорил. Мама запретила и ему, и мне про наше родство говорить. Когда мне было пять, она отвезла меня в интернат. Боялась, что соседи увидят, как я хожу. Что на Костю – тень, на семью – тень. Так раньше было. Потом я в спецучреждениях жил. А когда мне исполнилось двадцать два, мама отдала мне дом своей матери. Этот, в Заозёрном. Сюда я переехал. Здесь и живу.
Он говорил с растяжкой – не глотал слова, проговаривал. Согласные у него выходили нечётко, особенно «р» и «л» – но я понимала всё.
– Сколько вам сейчас? – спросила я.
– Тридцать шесть.
– Косте тридцать девять.
– Он старше меня на три года. Мама родила его в двадцать пять. От первого мужа. Тот погиб – на стройке, упал. Потом был у мамы один человек, недолго. Я от него.
Я сидела.
– Костя не виноват, что молчит, – сказал Гена. – Я думаю, мама его в детстве пугала, что ему будет хуже, если он расскажет. Дети такое запоминают надолго.
– А он знает про вас?
– Думаю, знает. Когда-то узнал. Мама про это никогда не говорит. Но в позапрошлый Новый год она привезла мне свитер – шерстяной, тёплый, в ёлочку. Я спросил, откуда. Она сказала: «купила на распродаже». Свитер был новый, размер большой, дорогой. Я понял – это от Кости. Только сам Костя не знает, что свитер достался мне.
Чайник запел громче. Гена встал, снял его с плиты.
– Ну вот, – сказал он. – Чай вам с чем? С вареньем?
– С вареньем, – сказала я.
Он открыл банку. Мою банку. Литровую. На крышке Улиным почерком.
Он посмотрел на знак у горловины. На цифру «3» в виде ёлочки.
– Это не мама писала, – сказал он. – Это детский почерк.
– Это моя дочь, – сказала я. – Уле восемь. Мы варили это варенье прошлым летом. Я не знала, куда оно уходит.
Он осторожно поставил банку на стол. Повернул к себе крышкой – стал читать «вишня, лето 2023».
– Простите, – сказал он. – Я не знал. Мама сказала, что варит сама. Я ел.
– Ничего, – сказала я. – Ешьте.
Я смотрела на банку. На двенадцатую банку, последнюю, с почерком моей дочери. Она стояла в чужом доме, в чужой кухне, на чужом столе. И всё-таки – она была на месте. Я не знала, как это объяснить. Но она была на месте.
– Я налью? – спросил Гена.
– Налейте, – сказала я.
Он налил. Чашки у него были разные. Моя – синяя, с отбитым краем. Его – зелёная.
Мы пили чай с моей вишней. Молча.
– Лариса, – сказал он, через минут пять. – Вы не сердитесь на маму. Она очень боится, что я останусь один. Если она умрёт – мне некуда. Никто ко мне не приедет.
Я смотрела в чашку.
– А почему она у нас берёт? – спросила я. – Она не может попросить?
Гена качал головой долго.
– Она не умеет, – сказал. – Тамара никогда не умела просить. И стесняется – она же у вас в гостях, как она у вас попросит еду для меня. Вы же не знаете, что я есть. Получится: «у меня есть сын, я его прячу, дайте мне для него еды». Она не может так сказать.
Я кивнула.
– Я поеду, – сказала я. – Спасибо за чай.
– Я провожу до калитки, – сказал он.
Он встал. Дошёл со мной до выхода. Там остановился.
– Лариса, – сказал. – Вы Косте скажете?
Я подумала.
– Скажу, – сказала я.
– Хорошо, – сказал он. – Давно пора.
Я вышла во двор. У калитки оглянулась – он стоял на крыльце, левая рука к груди, правой держался за косяк. Махнул мне.
Я махнула в ответ.
И пошла к маршрутке, прижав локти к бокам.
***
Вечером Костя пришёл с работы. Мы поужинали. Уля делала уроки в своей комнате, бубнила что-то про падежи.
Я мыла посуду. Костя сидел за столом, листал телефон.
– Кость, – сказала я.
– А?
– Поговорим?
Он поднял голову. Тыльные стороны ладоней в красно-коричневых пятнах, как и каждый вечер. Под глазами – синие тени, сегодня много варил.
– Что-то с Улей? – спросил он.
– Нет. С другим.
Я вытерла руки полотенцем. Села напротив него. Положила на стол чек – тот самый, на маршрутку «Тверь – Заозёрный».
Он посмотрел на чек. Потом на меня. Потом снова на чек.
Долго молчал.
– Где ты это нашла? – спросил.
– В пальто твоей мамы.
– Ты в её пальто лазила?
– Она забыла его. Я повесила. Чек вылез сам.
Он молчал.
– Я ездила в Заозёрный, – сказала я. – Сегодня. Я видела Гену.
Костя положил телефон на стол. Очень осторожно. Как будто стеклянный.
– Видела, – сказал.
– Видела. Мы пили чай. С моим вишнёвым вареньем. Из той самой банки, которую твоя мама в субботу взяла.
Костя сидел очень прямо. Руки у него лежали на столе, ладонями вниз, отметины от сварки видны. Он смотрел на свои ладони.
– У меня есть брат, – сказал он. И голос у него был не тише, чем обычно. Ровный, нормальный. – Сводный. По матери. Зовут Геной. У него ДЦП с рождения. Ему тридцать шесть.
– Ты знаешь его? – спросила я.
– Я знаю, что он есть. Видел один раз – в детстве, лет в восемь. Мама взяла меня с собой в интернат, к нему. Сказала – к двоюродному брату. Я тогда не понял. А в четырнадцать нашёл в комоде у матери письмо из интерната. Там было всё. И моя фамилия. И его. Разные фамилии. Но один адрес и одно отчество у матери.
– И ты ничего ей не сказал?
– Я хотел. Подошёл вечером. Она мыла посуду – вот как ты сейчас. Я сказал: «мама, у меня есть брат». Она побелела. И сказала мне: «Костя, никогда. Никогда никому. Если узнают – у тебя в школе житья не будет, у меня на работе – тоже. Это будет наш с тобой секрет». И я молчал. Двадцать пять лет.
Он сидел и смотрел на свои руки.
– Жене ты тоже не сказал, – сказала я.
– Я хотел сказать. Когда мы с тобой только женились. Но я уже привык молчать. И всё думал – вот удобный момент. А потом мама стала ездить к нему чаще, я узнал случайно – она проговорилась в позапрошлом году про свитер, что отвезла «знакомому в посёлок». Я понял, что это Гене. И тоже стал – через неё – ему отправлять. Через её руки. Свитер. Носки. Один раз – чайник электрический. Думал – мама привыкнет, что я знаю, и сама заговорит. А она не заговорила. И я не сказал.
Я кивнула.
– А почему ты ел эту вишню? – спросила.
– Какую вишню?
– Все одиннадцать банок. С полки. Я думала, ты ел. Каждую неделю по банке.
Он закрыл лицо ладонями.
– Я не ел, – сказал. – Я ни одной ложки не съел. Я знал, что мама берёт. Я видел. Я ничего тебе не говорил.
Я тоже долго молчала.
– Тридцать восемь тысяч семьсот двадцать, – сказала я.
– Что?
– За год. Сорок тысяч почти. Я считала.
Он кивнул, не убирая руки от лица.
– Я тебе их верну, – сказал. – Сразу. Из премии.
– Не надо, – сказала я. – Я не за этим говорю.
– А за чем?
Я долго подбирала слова. Потом сказала:
– Я сегодня была в этом доме. Гена один. К нему ездит твоя мать – одна, на маршрутке. Я не хочу, чтобы это было тайно. Я хочу, чтобы это было просто. Я не хочу, чтобы свекровь воровала у меня вишню для своего сына. Я хочу, чтобы она просто сказала: «дай мне для Гены». И я бы дала. Вот и всё.
Костя поднял голову. У него в глазах стояла вода, но не текла.
– Лариса, – сказал. – Я думал, ты будешь кричать.
– Я не буду, – сказала я. – Я слишком долго молчала, чтобы теперь кричать. Я хочу с тобой в субботу поехать к маме твоей. И сказать ей. И поехать к Гене. Втроём.
Он смотрел на меня.
– Я с тобой поеду, – сказал.
– Нет, – сказала я. – Я с ней. Сама. Сначала с ней. А потом уже втроём к Гене. Так лучше будет.
Он опустил голову. Кивнул.
Уля крикнула из комнаты:
– Мам, какой падеж в слове «брату»?
– Дательный, – сказала я. – Дай – кому? – брату.
– Спасибо! – крикнула Уля.
Я смотрела на Костю. Костя смотрел в стол.
– Брату, – повторил он тихо.
Голос у него был обычный.
***
В субботу утром я пришла к свекрови.
Тамара Петровна открыла дверь. На ней был тот же платок, тот же узел. Она посмотрела на меня и не удивилась.
– Я думала, ты придёшь, – сказала.
Я вошла. В её квартире пахло старым чаем и валокордином. На кухне у неё стоял пакет – заранее собранный. Тушёнка, хлеб, сыр, банка моих огурцов. Видимо, на сегодня к Гене.
Я села к столу.
– Тамара Петровна, – сказала я. – Я была в среду в Заозёрном.
Она опустилась на табуретку медленно. Очень медленно. Узел платка вдруг показался жёстче обычного.
Долго молчала.
– Я знаю, – сказала наконец. – Мне Гена позвонил.
– Он мне всё рассказал.
– Я знаю, – сказала она ещё раз.
Мы сидели.
– Я не сержусь, – сказала я. – Я только хочу спросить: почему вы у меня вот так? Почему не попросили?
Она посмотрела в пол. У неё на полу был вязаный коврик – зелёный, с цветочком в середине, я помнила его лет десять.
– Я не умею просить, – сказала. – Меня этому не учили.
– А меня учили? – спросила я. – А ваша мать вас бы учила – «иди и попроси у чужой женщины еду для своего сына»? Никого этому не учили. Но люди говорят. Я бы дала.
– Ты бы дала, – повторила она. – А я не могла признаться, что у меня есть Гена. Я его двадцать лет в интернатах прятала. От Кости. От соседей. От самой себя. Что я тебе сейчас скажу: «у меня сын, я его в пять лет отдала, теперь возьми и накорми». Что ты обо мне подумаешь?
– Я бы подумала, что вы мать, – сказала я.
Она заплакала. Не громко – просто потекли слёзы, она их не вытирала, они капали на её колени, на пуговицу кофты, на концы платка. Я никогда не видела, как она плачет. За девять лет – ни разу.
Я встала. Подошла. Положила руку ей на плечо.
Она вздрогнула. Потом замерла. Не сбросила.
– Тамара Петровна, – сказала я. – Поехали к Гене. Втроём с Костей. Сегодня. У меня в сумке пирог, утром испекла. И котлеты есть. Гречка. Я всё взяла.
Она подняла голову. Лицо у неё было мокрое и какое-то новое. Я её такой не помнила.
– Костя поедет?
– Костя ждёт нас в машине внизу, – сказала я. – Я ему сказала: подожди, я с твоей мамой сначала.
Она кивнула. Встала. Пошла к вешалке. Сняла серое пальто. Завязала узел платка – но в этот раз не так туго. Концы лежали свободнее.
– Ларисочка, – сказала она. И впервые посмотрела мне в глаза. Прямо. – Спасибо.
– Не за что, – сказала я.
И мы пошли вниз.
***
В Заозёрном Гена встретил нас на крыльце. Видно, мама его предупредила.
Костя вышел из машины. Постоял. Потом пошёл к крыльцу.
Я не смотрела, как они здоровались. Я разбирала пакеты в багажнике. Свекровь стояла рядом, держала сумку с тушёнкой и ждала, когда я скажу, что взять.
Когда мы вошли в дом, Гена и Костя сидели за столом. Костя смотрел на брата – на поджатую к груди кисть. Гена смотрел на Костины руки – на красно-коричневые пятна от сварки. Они оба молчали.
Тамара Петровна поставила сумку.
– Гена, – сказала она. – Это твой брат. Я тебе говорила.
– Я знаю, мама, – сказал Гена.
– А это твоя сестра. Лариса.
Я поставила пирог на стол.
Мы пили чай долго. Часа три. Свекровь молчала больше, чем говорила, – она привыкла молчать о Гене, теперь ей надо было привыкать наоборот. Костя разговорился. Спросил Гену, какая печка, какая поленница, кто колет дрова. Гена сказал – соседский Витя, за деньги. Костя сказал – «теперь я буду колоть, на следующих выходных приеду». Гена пожал плечами здоровой рукой. Сказал: «приезжай».
К вечеру мы собрались уезжать. У двери Гена постоял, посмотрел на меня.
– Лариса, – сказал. – Спасибо за вишню.
– Не за что, – сказала я.
– Хочешь – я отдам банку? Я съел не всё.
– Не надо, – сказала я. – Доешь. Я ещё сварю.
– Когда?
– В декабре. С Улей. И с твоей мамой.
Он улыбнулся.
Мы поехали. В машине молчали. Тамара Петровна сидела сзади, прижавшись лбом к стеклу, смотрела в темноту. У неё под концом платка торчала тонкая прядь – тоньше остальных, цветом светлее, как будто выгоревшая, – она у свекрови всегда такая, я только сейчас заметила.
***
Прошло два месяца.
В декабре мы варили варенье. Не вишнёвое – вишни в декабре нет. Мы с Улей купили мороженую клюкву на рынке. Уля сказала:
– Бабушка пусть тоже варит. Она же умеет.
– Спросим, – сказала я.
Тамара Петровна пришла в субботу с утра. Принесла фартук. Села за стол, перебирала клюкву. Уля сидела рядом, тёрла мочку левого уха – она всегда так делает, когда думает, – и смотрела на бабушку.
– Бабушка, – сказала Уля.
– А?
– А правда, что у папы есть брат? Мне папа сказал.
Тамара Петровна посмотрела на меня. Я кивнула.
– Правда, – сказала она. – У папы есть брат. Его зовут Гена. Он мой сын. Младший – на три года моложе папы. Он живёт в посёлке, потому что там тише и спокойнее. И у него нездоровая рука, поэтому он не может работать, как папа.
– А я могу к нему в гости? – спросила Уля.
– В январе поедем, – сказала бабушка. – Все вместе.
– А ты ему варенье возишь?
– Вожу.
– Я тоже хочу с тобой возить.
– Будешь со мной возить, – сказала бабушка.
Они продолжили перебирать клюкву.
Я отошла к плите. Поставила сахар, воду. И вспомнила – банок не хватит. У меня их в шкафу было всего штук восемь, остальные от прошлогодних заготовок ушли вместе с содержимым к свекрови. Двенадцати, как в прошлом году, не наберётся.
– Костя! – крикнула я.
Он пришёл из коридора. Стоял в проёме, в свитере, с отвёрткой в руке – он что-то прикручивал в ванной.
– Сходи в магазин, – сказала я. – Купи новых банок и крышек. Жестяных. Десять штук хватит.
– Сейчас сбегаю, – сказал он.
– Там же холодно, – сказала Тамара Петровна. – Шапку надень.
Голос у неё был обычный.
Голос у Кости тоже был обычный, когда он ответил:
– Надену, мама.
Не на полтона ниже. Просто – надену, мама.
Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня. Мы оба знали.
Вечером, когда сварили, я разлила клюквенное варенье по банкам. Уля принесла фломастер, тот же, чёрный, что и в прошлом году.
– Подписывать? – спросила.
– Подписывай, – сказала я.
Она подписала первую: «клюква, зима 2024». И «4» в виде паруса – она теперь так пишет, ей девятый год пошёл.
А одну пустую банку я отложила в сторону. Поставила отдельно. Взяла фломастер сама.
И написала на её крышке: «вишня, для Гены, лето 2025».
– Мам, – сказала Уля. – Это же не вишня. Это клюква.
– Я знаю, – сказала я. – Это пустая банка. Это на лето. Чтобы я не забыла.
Уля кивнула. Посмотрела внимательно.
– А ёлочку рисовать?
– Рисуй, – сказала я.
Она нарисовала «3» в виде ёлочки. Хотя в дате не было тройки. Но я не поправила.
Тамара Петровна стояла у плиты, мыла кастрюлю. Платок у неё был на плечах, не на голове – развязанный. Концы лежали свободно.
Я поставила пустую банку на полку. На то место, где раньше стояли двенадцать. Сейчас она стояла одна. Но это уже была другая банка, и стояла она по-другому. И ждала уже не того, кто унесёт.
А того, для кого.