Я поражаюсь на мою маму. Будучи безумной красавицей (Татьяна Доронина её двойник в виде блондинки), она не вышла замуж, оставшись вдовой в 31 год. Шире: я не заметил в ней никогда отношения к своей красоте, как к инструменту для какого-нибудь достижения.
Нет. Сразу вспомнился один её рассказ, как она ценой одного поцелуя освободила из-под ареста отца любимой её брата. Это было году в 1929-30-м. Ей было 16-17 лет. В неё был влюблён парень из ОГПУ. А дедушку Данилова по подозрению в хранении золота арестовали и требовали отдать, а он отказывался, что имеет (хотя имел), и не отдавал. Так его держали в бочке с фекалиями. Но он всё равно не отдавал.
И всё. В 50-х годах (она работала машинисткой в управлении артелями) ей бесплатно сделали из фанеры платяной шкаф. Так мы избавились от ещё довоенного сундука. Какой-то вздыхатель, наверно, не выдержал такой её бедности.
В общем, я был воспитан так, что материальное воздержание – это предмет тайной гордости.
В году 1947-м меня отдала мама в пионерлагерь. (Я боялся, плакал, но мама меня уговорила остаться, по воскресеньям обещая приезжать.) И раз ночью один мальчик, как потом оказалось, сбегав ночью пописать и вернувшись, ошибся кроватью и лёг в мою. Так я спросонья подумал, что произошло какое-то срочное уплотнение, и терпел тесноту до утра уже без настоящего сна. Я ни на что не претендовал, всюду будучи на последних ролях. Я, правда, лучше всех учился, и был у учительницы (а потом и у учителей) в фаворе, но это совсем наоборот ценилось пацанами, и я ещё и по такой причине был последним. Тем более, что был самым слабым и неуспевающим по физкультуре, которая очень пацанами ценилась. Из-за этого, когда наступила первая любовь, я её полностью скрыл. Наложился и какой-то шпионский (неброский) мой внешний вид. Мой отец не уступал маме по красоте (Вячеслав Тихонов его повторил в следующем поколении), но и тут я оказался в пролёте. И – откажут – не как красавец-Онегин, мигом – но утешался. – Что я научился делать лучше многих, это анализировать произведения искусства. Но – в частном порядке, без спецобучения. И тут ничего не достиг. Что ни открыл – науке об искусстве не стало известно, а людям – по большому счёту – не нужно. Став со старостью несколько деревянным по чувствам, я и это, в общем, спокойно переношу.
Поэтому я с большим сочувствием отнёсся к как-то исчезающему, что ли, стволу в такой вот картине.
Какой-то гимн непритязательности. Вошедшей аж – хочется думать – в русский менталитет от его бытийности в пику имущественности других народов.
Самоисчезновение.
Я когда-то, работая конструктором радиоизмерительных приборов, применил это слово к своей работе. Диплом у меня был инженера-механика. А для одевания радистских электрических схем в материал особых знаний механики не требуется. Сил-скоростей-ускорений нет. Плюс свирепствующая в отрасли стандартизация. Через сколько-то лет замами главного конструктора прибора по конструкторской части стали в НИИ назначать девочек. А пока… я исчезал, исполняя все требования работы. На аттестации на вопрос, что я всего больше в себе ценю, я отвечал, дескать, моя работа – как гигантский слалом; надо не сбить при максимальной скорости спуска ни одного столбика (правила); тогда это – хорошо. – Сверхчеловек какой-то! Как ветки именно этой яблони, несмотря на старость, вон, дюжиной подпорок подпёты – такой большой с неё урожай.
Противоречие. Аскет… сверхчеловек. – Как это совмещается?
В народе – ясно: жила бы страна родная – и нету других забот. В стране с таким населением нет личностей. Как и в этой картине, собственно, есть ещё две молодых яблони слева перед и справа за старой. Но всё слито. – На картине этой вообще нет глубины того, что на земле. Что там за этими тремя яблонями? – Вопрос. Может, дом. Может, пруд. Лес на взгорке – точно есть. Но задний план от переднего как-то почти не отличается. Как в иконописи: плоскостность означает вечность, где нет земного измерения расстояний. Как вхождение в менталитет русских – христианства. – Земная жизнь не так важна, по большому счёту, на фоне вечной жизни перед Богом.
Себя, крепко верующего, Абакумов точно выразил этой картиной.
Потому формат почти квадратный. – Когда он размышляет о судьбе России у него – едва ли не открытие: до чрезвычайности удлинённые форматы. Что вы, читатель, и видели в прежде разобранных картинах его.
А его личная жизнь – немного не от мира сего – в данной картине, это противостояние земной плоскостности – небу, впрочем, такому же без претензий, как и земля.
Выражение русскости на личном уровне…
Я, было дело, – для Союза русских художников начала ХХ века и дальше, – идеал называл словом «ницшеанство». А оно – против христианства. Я его ницшеанством называл тогда из-за воспевания исключительности русской. Но исключительность пахнет агрессивностью по отношению к соседям. А её я в России не вижу, хоть она самая большая страна. (Может, потому не вижу, что колонизация Востока и Юга тут происходило не так по-злому, как у западно-европейских колонизаторов.) Поэтому со временем я стал склоняться к другой конкретике ницшеанства для русских художников – словом «уникальность». Оно не имеет агрессивной ауры. А слова «ницшеанство» и «уникальность» как-то сродны. Но, вот, в случае с верующим Абакумовым – ницшеанство не приемлемо совсем. Общее между христианством и ницшеанством только в том, что оба мироотношения экстремистские, не от мира сего. Страна – это ведь в чём-то Вечность. Как и ницшеанское метафизическое иномирие, как и христианский тот свет.
Ладно. На том и порешим.
4 мая 2026 г.