Дядя Гена умер в воскресенье, а уже в понедельник утром мне позвонила тётя Рита и сообщила эту новость таким тоном, каким обычно говорят: «У нас кончился хлеб». Буднично. Почти деловито.
— Геночка умер. Приедешь на похороны?
Я помолчала секунду.
— Конечно, приеду.
Трубку она положила раньше, чем я успела что-то добавить. Ну и ладно.
Дядя Гена был братом моей мамы. Жил один, детей не нажил, три раза был женат — и все три раза неудачно, если верить семейным легендам. Последняя жена ушла лет пятнадцать назад и с тех пор в нашей истории не фигурировала. Дядя Гена фигурировал — появлялся на праздниках, привозил коньяк, рассказывал одни и те же истории про какую-то командировку в Магадан в девяносто третьем, которую все уже знали наизусть. Никто его особо не слушал, но все были рады.
Теперь вот не стало.
Я приехала на похороны вместе с мужем. Народу собралось неожиданно много — дядя Гена был человеком общительным, друзей имел в ассортименте. Тётя Рита стояла у гроба с видом человека, который ведёт важные переговоры, и принимала соболезнования с достоинством директора средней школы на педсовете.
Рядом с ней топтался её сын — мой двоюродный брат Вадик. Сорок два года, живот заметный, взгляд хитрый. Мы с Вадиком никогда особо не дружили. Он был из тех людей, которые на каждом семейном застолье обязательно рассказывают, как они могли бы зарабатывать вдвое больше, если бы не одно обстоятельство. Обстоятельство каждый раз было новое, но суть оставалась прежней.
После похорон все собрались у тёти Риты. Квартира у неё была небольшая, народ расселся как мог — кто на диване, кто на стульях, принесённых с кухни. Говорили про дядю Гену хорошее, как полагается. Пили. Вспоминали тот самый Магадан.
Вот тут-то и появился нотариус.
Я сначала даже не поняла, кто это. Вошёл мужчина лет пятидесяти, в костюме, с папкой. Назвался Александром Петровичем. Тётя Рита вскочила ему навстречу с таким энтузиазмом, что я невольно подняла бровь.
— Геночка оставил завещание, — объявила она, обводя всех торжествующим взглядом.
В комнате стало тихо. Даже Вадик перестал жевать.
Я переглянулась с мужем. Он чуть пожал плечом — мол, интересно.
Александр Петрович раскрыл папку, откашлялся и начал читать. Юридический язык — это отдельный вид искусства, конечно. Я поначалу вообще не могла понять, о чём речь. Потом начали проясняться детали.
Дядя Гена оказался человеком состоятельным.
Вот это был сюрприз.
Нет, я знала, что он всю жизнь что-то там строил, в каких-то проектах участвовал — но как-то не думала об этом конкретно. А тут выяснилось: квартира в центре города, загородный дом, два гаража, счёт в банке.
Тётя Рита сидела с видом человека, который уже мысленно сделал ремонт.
Вадик заметно приосанился.
Нотариус продолжал читать. И вот тут началось самое интересное.
Квартиру в центре дядя Гена завещал... мне.
Я, кажется, не сразу это поняла. Переспросила у мужа шёпотом — он кивнул с вытянувшимся лицом. Я снова посмотрела на нотариуса. Он смотрел в бумагу совершенно спокойно и продолжал.
Загородный дом отходил Вадику.
Гаражи и счёт — тёте Рите.
Была ещё одна строчка. Нотариус прочитал её ровно, без всяких интонаций: небольшая дача под городом завещалась некой Людмиле Сергеевне Павловой.
В комнате повисла такая тишина, что я услышала, как за окном проехала машина.
— Кто такая Людмила Сергеевна? — первой опомнилась тётя Рита.
Нотариус аккуратно сложил бумаги.
— Это не входит в мои полномочия — комментировать личные решения завещателя.
Милое дело.
Тётя Рита медленно повернулась ко мне. Не знаю почему — ко мне. Словно я была обязана знать всех знакомых дядюшки поимённо.
— Ты знаешь эту женщину?
— Первый раз слышу, — честно ответила я.
Она мне не поверила. Я это видела по тому, как она поджала губы. Вадик смотрел на меня с нехорошим прищуром.
— Квартиру в центре — тебе, — произнёс он медленно. — Это... неожиданно.
В его голосе слово «неожиданно» значило совсем другое.
Я не стала отвечать. Просто кивнула. Что тут скажешь, в самом деле?
Нотариус ушёл. Поминки как-то сами собой разделились на два лагеря. Тётя Рита и Вадик сели на диване и принялись о чём-то переговариваться вполголоса. Остальные гости делали вид, что ничего не замечают, и активно интересовались салатами.
Мой муж Андрей наклонился ко мне:
— Ну что, поздравляю с квартирой?
— Тихо ты, — шикнула я.
Поздравлять было рано. Это я чувствовала всем своим существом.
Через три дня тётя Рита позвонила снова. На этот раз тон был совсем другой.
— Нам нужно поговорить. По-семейному.
«По-семейному» в нашей семье традиционно означало: собраться и решить, кто виноват.
Мы встретились у неё дома. Я пришла одна — Андрей благоразумно придумал какие-то дела. Умный человек.
Тётя Рита усадила меня за стол, поставила чай и сразу взяла быка за рога.
— Ты понимаешь, что это несправедливо?
— Что именно? — уточнила я.
— Квартира. Гена её купил на деньги, которые заработал в том числе с нашей помощью. Мы ему в своё время давали в долг.
Я медленно помешала чай.
— Тётя Рита, вы давали в долг? Он вам вернул?
Пауза.
— Не полностью.
— Насколько не полностью?
Она не ответила. Вадик, который сидел в углу с телефоном, поднял взгляд:
— Это не важно. Важно, что Гена был обязан нам больше, чем тебе.
— Это завещание. Он сам решил.
— Он мог не в том состоянии быть, когда подписывал, — сказал Вадик.
Я поставила чашку на стол.
— Вадик, ты сейчас что имеешь в виду?
— Я имею в виду, что будем разбираться.
Весело, что и говорить.
Разбираться — это было их любимое слово. В нашей семье «будем разбираться» означало: следующие несколько месяцев все будут звонить всем, пересказывать одно и то же разными словами и обсуждать, кто кому и что должен с точки зрения морали.
Я вернулась домой и рассказала Андрею. Он выслушал, вздохнул.
— Они будут оспаривать?
— Вадик намекал.
— На каком основании?
— Пока непонятно.
Андрей помолчал.
— А ты вообще знаешь, почему Гена оставил тебе квартиру?
И вот тут я поняла, что этого — не знаю. Совсем. Мы с дядей Геной виделись на праздниках, разговаривали ни о чём, я никогда ничего для него специально не делала. Мама умерла пять лет назад, и после этого наше общение с дядиной стороной семьи стало совсем редким.
Почему я?
Я пыталась вспомнить наши последние разговоры. Новый год, два года назад. Он сидел в углу, все уже разошлись по комнатам, а я осталась мыть посуду. Мы с ним проговорили тогда, наверное, часа два. О маме, о том, как она была похожа на него в молодости. О том, что он жалеет о вещах, которые не успел сказать.
Я тогда его слушала. Просто слушала, ничего не советовала и не утешала дежурными фразами.
Может, это?
Но квартира в центре за два часа разговора — это как-то... много.
На следующей неделе объявилась Людмила Сергеевна.
Она позвонила мне сама. Голос у неё оказался приятный, спокойный, немного смущённый.
— Вы, наверное, хотите знать, кто я такая, — сказала она.
— Признаться, хочу.
Она помолчала секунду.
— Геннадий Михайлович был мне очень дорог. Много лет. Мы не афишировали наши отношения — он не хотел. Говорил, что его семья не поймёт.
Вот оно что.
— А дача... — начала я.
— Он сказал, что хочет, чтобы у меня было что-то своё. Я пыталась отказаться.
Я слушала её и думала: и правда, не афишировал. Пятнадцать лет, и никто в семье ни сном ни духом.
— Родственники звонили вам? — спросила я.
Пауза. Красноречивая.
— Вадик звонил?
— Он представился как юрист, — сказала она осторожно. — Хотя потом я навела справки. Никакой он не юрист.
Я закрыла глаза на секунду. Надо полагать, Вадик решил действовать по нескольким фронтам одновременно.
— Людмила Сергеевна, не беспокойтесь. Дача ваша по праву.
— Я не за дачу беспокоюсь, — сказала она тихо. — Я за вас беспокоюсь.
Я не сразу поняла.
— За меня?
— Геннадий говорил о вас. Часто. Он знал, что это решение вызовет... сложности. Он просил меня передать вам кое-что, если я с вами свяжусь. Конверт. Он отдал его мне заранее.
К горлу почему-то подступил комок.
— Что в конверте?
— Не знаю. Он попросил не читать. Сказал — вы поймёте.
Мы договорились встретиться в субботу. Я положила трубку и долго смотрела в окно, не видя ничего конкретного.
Дядя Гена что-то знал. Что-то, о чём я не знала. И он решил именно мне оставить квартиру, а не Вадику или тёте Рите — при том, что они были ближайшими родственниками.
Что за причина?
В пятницу вечером позвонил Вадик.
— Мы подаём в суд, — сообщил он без предисловий.
— На каком основании?
— Нашлись свидетели. Люди, которые готовы подтвердить, что Гена в последнее время был... не в себе. Что им кто-то помогал принимать решения.
Я почувствовала, как внутри меня что-то неприятно сжалось.
— Кто-то — это я, что ли?
— Я этого не говорил.
— Но подумал.
Он промолчал. Что само по себе было ответом.
Я нажала отбой и ещё минуты три сидела с телефоном в руках.
Значит, суд. Значит, «свидетели». Значит, Вадик где-то нашёл людей, готовых говорить то, что ему нужно.
Ладно.
Утром в субботу я поехала к Людмиле Сергеевне. Она жила в обычной пятиэтажке, открыла дверь — невысокая, аккуратная, с усталыми глазами. На столе уже стоял чай.
Конверт лежал рядом.
Обычный белый конверт. Заклеенный. Моё имя написано дядиным почерком — я его сразу узнала, он всегда писал такими крупными буквами с наклоном.
Руки у меня чуть дрожали, пока я его вскрывала.
Внутри было письмо. Три страницы, исписанные от руки.
Я начала читать.
И уже на второй странице поняла: всё, что я думала об этой семье, о дяде Гене, о тёте Рите и о себе самой — было не совсем правдой.
Потому что дядя Гена знал кое-что. Кое-что, что случилось двадцать лет назад. Кое-что, о чём я не помнила — а может, никогда и не знала.
Но Людмила Сергеевна и представить не могла, что этот конверт изменит не только мой взгляд на завещание — но и на человека, которого я считала своим самым близким родственником. И этим человеком была вовсе не тётя Рита.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть →