Мой рабочий день должен был закончиться в 16:00. В 15:45 я уже мысленно заваривала чай и выбирала сериал на вечер, но у мироздания (и приёмного покоя) были свои планы на мой досуг.
Голос из трубки прозвучал как приговор: «Экстренная. 41-я неделя, схватки вторые сутки, воды отошли еще при царе Горохе (18 часов назад), температура 38,5». Прощай, сериал, привет, адреналин.
Через 20 минут в родзале я встретила Ирину. В свои 28 лет она выглядела так, будто только что в одиночку отбила Сталинград. Схватки шли вечность, раскрытия не было, зато пульс под 110 и кожа, на которой можно было жарить яичницу.
Анализы тоже не радовали: С-реактивный белок и лейкоциты устроили в крови вечеринку, на которую нас не звали. На КТГ плода тахикардия — 170 ударов в минуту. Малыш внутри явно пытался намекнуть: «Ребята, здесь жарковато, и сервис мне не нравится, я выхожу».
Я честно обрисовала ситуацию Ирине и её мужу, который к тому моменту был бледнее больничной простыни:
— Ситуация патовая. Безводный период затянулся, инфекция наступает, а нам сепсис в расписании на сегодня не нужен. Будем делать кесарево.
Ирина, героически сдерживая слёзы, кивнула:
— Делайте что нужно. Только спасите этого маленького забастовщика.
В 16:30 мы начали. Если кто-то думает, что операция — это как в кино, где все красиво стоят в масках, то спешу разочаровать. Из-за долгого безводного периода ткани отекли так, будто их накачали филлерами в плохом салоне красоты. Кровоток усилен, каждое движение — как прогулка по минному полю: одно неловкое движение, и мы получим фонтан, которого не заказывали.
В 16:42 на свет явился главный виновник торжества. Мальчик, 3,8 кг чистого упрямства. Закричать сразу он не соизволил — кожа синюшная, дыхание такое, будто он просто делает нам одолжение.
— Вес 3,8 кг, рост 52 см. Апгар 5, — передаю его неонатологу. — Коллега, ваш выход, парень явно не в духе.
Пока неонатолог и медсестра устроили вокруг младенца настоящий «Форсаж» с кислородными масками и стимуляцией, я занималась «ювелирными работами»: ушивала матку и контролировала гемостаз.
Семь минут мы работали в режиме «тишина в библиотеке», нарушаемой только писком приборов. Наконец, неонатолог поднял глаза и улыбнулся:
— Стабилизировался. Дышит сам, пульс 130, сатурация 92%. Переводим в интенсивную терапию, пусть привыкает к режиму.
У меня внутри будто сдулся огромный шарик. Первый раунд за нами.
Операцию закончили в 17:10. К вечеру Ирина пришла в себя: температура упала, давление 115/75, пульс вошел в чат в нормальном ритме — 85 ударов.
На следующее утро я зашла к ней с «компроматом» — фотографиями сына на планшете.
— Он в ПИТе, — сообщила я. — Врачи говорят, парень — кремень. Температура в норме, начал требовать еду и соску, дышит сам. Скоро вручим его вам для дальнейшего воспитания.
Ирина расплакалась. На этот раз это были правильные слёзы.
— Спасибо… Я так боялась, что всё пойдёт прахом.
Я села рядом, чувствуя, как ноги гудят, а усталость наконец-то сообразила, что ей пора меня накрыть. В такие моменты понимаешь: акушерство — это не только протоколы и сухие цифры. Это умение в разгаре хаоса принять решение, которое позволит двум людям встретиться и прожить долгую (и, желательно, менее экстремальную) жизнь.
А сериал я всё-таки посмотрю. Заслужила.