Триммер я вырвал из рук Михалыча в полуметре от крайнего саженца.
— Серёга! — он обрадовался мне как родному, широко раскинув руки. — Я помогаю!
— Михалыч, ты чуть не срезал яблони.
— Какие яблони? — он посмотрел вниз с искренним удивлением человека, который видит саженцы впервые. — О. Яблони. Красивые. Это чьи?
— Мои.
— Серёга, ты молодец. Сад — это правильно. Я всегда говорил: сад — это на века.
Триммер я забрал. Михалыч постоял, покачался, посмотрел на дом, откуда доносился смех и звон бокалов, и уверенно пошёл туда.
Его никто не ждал. Но это его не остановило.
На кухне было тепло и шумно. Катя с Маринкой занимали весь стол, между ними стояла початая бутылка, и разговор явно давно вышел за пределы темы, с которой начался.
— Смородина — это вообще отдельная история, — говорила Маринка, — её нельзя сажать в тени, она сразу мельчает. Только открытое место, только хороший дренаж.
— А сорт? — спросила Лена.
— «Чёрный жемчуг» или «Добрыня» — они крупные, не осыпаются. Я своим даю весной азофоску, а в июле — калимагнезию, для вкуса ягоды.
— Записала, — кивнула Лена.
Михалыч вошёл, огляделся и сел на свободный стул как будто пригласили на это мероприятие ещё неделю назад.
— Михалыч? — Лена посмотрела на него.
— Лена, — сказал он торжественно, — у вас хорошие саженцы. Я видел. Серёга молодец.
— Саженцы мои, — сказала Лена.
— Тем более. — Он налил себе чаю из чужой кружки. — Яблоня — это серьёзно. Я своей покойной бабке помогал сад закладывать. Помню, сажали с ней «Белый налив»...
— О, — Катя оживилась, — «Белый налив» — это раннеспелый, он хранится плохо, три дня и всё.
— Зато вкус, — поднял палец Михалыч. — Вкус — как детство.
— Для хранения нужны осенние сорта, — сказала Маринка. — «Антоновка», «Орлик», «Богатырь». Вот «Богатырь» лежит до февраля без погреба, просто в прохладных сенях.
— А у нас «Арбат», — сказала Лена, — колонновидный. Компактный, скороплодный.
— О! — Михалыч снова поднял палец. — Колонновидные — это я понимаю. Я читал. — Он задумался. — Или смотрел. В общем, в курсе.
Я стоял в дверях. На меня никто особо не смотрел.
— Серёж, садись, — сказала Лена. — Чай будешь?
— Буду, — сказал я и сел рядом с Михалычем, потому что больше было некуда.
— Сосед, — сказал Михалыч и протянул мне руку.
— Я знаю, кто ты, — сказал я. — Мы двадцать лет живём через забор.
— Это хорошо, — кивнул он. — Добрые отношения с соседями — это важно. Я, кстати, Серёга.
Я посмотрел на него.
— Ты Михалыч.
— Точно, — согласился он без малейшего смущения. — Просто ты Серёга, я и запутался. Нас двое Серёг, и это символично.
— Чем? Миша!
— Не знаю. Но символично.
Катя с Маринкой смеялись. Лена смеялась. Даже я, против воли, почувствовал, как что-то отпускает — то напряжение, которое с утра сидело где-то под лопатками.
Михалыч допил чужой чай, попросил ещё и начал рассказывать про бабкин сад — путано, с отступлениями, несколько раз теряя нить и находя её в неожиданных местах. Про то, как правильно прививать яблоню на дичку. Про то, что груша боится застоя воды и нужен холм. Про то, что смородину надо омолаживать каждые пять лет, вырезая старые ветки под корень.
Садовод из него был неожиданно грамотный. Пьяный, но грамотный.
В час ночи он уснул прямо на стуле, уронив голову на руки.
— Оставим? — спросила Лена.
— Оставим, — сказал я.
Утром всё изменилось.
Михалыч проснулся первым. Я услышал, как он ходит по двору — тихо, осторожно, ибо боится громких звуков. Вышел к нему с кофе.
Он стоял у забора и смотрел на соседский палисадник — точнее, на то, что от него осталось. Ровная стрижка там, где раньше росли какие-то кусты. Идеально выкошенная трава вокруг клумбы соседки Зинаиды Петровны, которую та, судя по всему, ещё не обнаружила.
— Серёга, — сказал он тихо, — это я?
— Это ты.
Он помолчал.
— А у вас?
— У нас всё живо. Я успел.
Он выдохнул.
— Серёга. Я отработаю. Честное слово. У меня руки есть. Я крышу умею крыть — я пять лет в бригаде ходил. Скажи только что надо, я всё сделаю. Материал, работа — всё.
Я посмотрел на него. Потом на крышу. Потом снова на него.
— Серьёзно умеешь?
— Обижаешь. — В глазах появилось что-то живое. — Я металлочерепицу в одни руки кладу. Конёк, ендова, водосток — всё. Мне только подсобник нужен.
Телефон завибрировал.
Звонил отец. Мой.
— Серёж, я слышал у вас крыша течёт. Приеду помочь. У меня Витька свободен — он строитель, руки золотые. Когда можно?
Я смотрел на Михалыча.
— Папа, а ты сам как? Физически?
— Серёжа, мне семьдесят два, а не сто. Я ещё о-го-го.
Положил трубку. Через три минуты — Лена из кухни:
— Серёж, папа звонил. Говорит, приедет с инструментом, крышу посмотрит. И дядю Колю обещал привезти — тот всю жизнь на стройке.
Я сел на крыльцо.
Значит так: Михалыч с опытом кровельщика. Отец с Витькой-строителем. Тесть с дядей Колей. Это четыре человека с инструментом, опытом и — что немаловажно — чувством вины. Мотивация железная.
Лена вышла с кофе, села рядом.
— Ну что? — спросила она.
— Кажется, у нас бесплатная бригада, — сказал я.
— Я вижу.
— Михалыч говорит, умеет крыть.
— Михалыч вчера назвал себя твоим именем.
— Ну, — я подумал, — при монтаже металлочерепицы это не мешает.
Она засмеялась. Я засмеялся. Кот Василий вышел на крыльцо, посмотрел на нас с превосходством и ушёл обратно.
Мы почти помирились. По-настоящему.
В город я уехал после обеда.
Дела были реальные — встреча, которую нельзя перенести, пара магазинов. Часа три, не больше. Бригада к тому времени уже работала: Михалыч командовал наверху, отцы подавали материал, Витька с дядей Колей что-то мерили и обсуждали. Лена уехала за продуктами — накормить такую компанию задача серьёзная.
Всё выглядело надёжно.
Я уезжал спокойно.
Это была ошибка.
Домой я вернулся в половине восьмого.
Ещё с улицы почувствовал что-то не то. Не увидел — почувствовал. Какая-то тишина не той густоты. Въехал во двор, вышел из машины, поднял голову.
Крыша была разворочена.
Не «снята для замены» — а именно разворочена. Несколько листов металлочерепицы лежали во дворе. Один — почему-то у забора. Стропила на углу смотрели в небо как рёбра. Дыра, которая утром была размером с таз, теперь была размером с приличный диван.
На крыше сидел Михалыч.
Живой. Целый. Но сидел как-то... неправильно. Ноги свесил вниз, спиной к коньку, смотрел в закатное небо.
— Михалыч.
Он медленно повернул голову.
— Серёга. — Пауза. — Ты который?
— Тот который хозяин дома.
— А. — Он кивнул и вернулся к созерцанию неба. — Серёга, я скажу тебе кое-что важное.
— Говори.
— Беленькая — это зло. — Голос у него был торжественный. — Это враг человека. Она разрушает семьи, крыши и вообще всё. Я завязываю. Серьёзно. Это последний раз в моей жизни.
— Михалыч, слезь с крыши.
— Сейчас. Дай подумаю.
— О чём?
— О смысле. — Он шмыгнул носом. — Серёга, мы начали так хорошо. Всё шло правильно. А потом Николай Петрович говорит: «Ну что, за начало работы?» И вроде один раз, по чуть-чуть...
Я закрыл глаза.
— Где отцы?
— Там, — он неопределённо махнул рукой.
Я зашёл в дом. В гостиной на диване спал мой отец — по-домашнему, подложив под голову чью-то куртку. На кресле, откинувшись, дремал Николай Петрович. Витька с дядей Колей обнаружились на веранде — тихо, мирно, плечом к плечу.
Инструменты были сложены аккуратно. Это обнадёживало. Значит, они работали. Они действительно работали — до какого-то момента.
Я вышел во двор, достал телефон и позвонил Лене.
— Ты где?
— Уже еду, — сказала она. — Минут двадцать. Как там наши герои?
— Лена.
— Что?
— Ты помнишь, какого размера была дыра утром?
Пауза.
— Серёж, не пугай меня.
— Она выросла.
— Насколько?
Я посмотрел на крышу. Михалыч сверху посмотрел на меня. На горизонте собирались тучи — плотные, тёмно-серые, с той характерной желтизной по краю, которая в наших краях означает одно.
— Лена, — сказал я медленно, — ты когда в последний раз проверяла прогноз погоды?
— Утром. Было ясно.
— А сейчас посмотри.
Тишина. Потом звук — она открыла приложение.
— Серёж...
— Я вижу.
— Там написано...
— Я вижу, Лена.
Гроза. Через час. Осадки — сильные.
Я стоял во дворе с телефоном в руке. На крыше сидел раскаивающийся Михалыч. В доме спали два отца и два подсобника. Над головой — дыра размером с диван. На горизонте — туча.
И где-то в спальне — таз. Наш старый верный таз, который всё это время честно стоял на кровати и ждал своего часа.
Такого часа у него ещё не было.
Михалыч сверху нарушил тишину:
— Серёга. Я придумал как всё исправить. Надо просто...
Первая молния полыхнула над дальними садами.
Что именно придумал Михалыч — узнаете в третьей, финальной части. Она выйдет через два дня. А пока напишите в комментариях: как вы думаете, чем это кончится? Только честно — вы бы уехали по делам, оставив таких помощников?
