Феклу допрашивали за тем же столом, где утром читали последнюю волю.
Только теперь на столе лежали не печати графини, а чужая кожаная папка, клочок инвентарной книги, лента Арины, выписанное отцом Лаврентием место из приходской книги и жестяная трубка. Бумаги, которые столько лет были спрятаны в земле, церкви и страхе, наконец лежали рядом и потому казались опаснее оружия.
Матвей стоял у стены и не садился. Ему предлагали место дважды: Наталья взглядом, отец Лаврентий шепотом. Он отказался. Сидеть за этим столом значило бы принять порядок, где одни спрашивают, другие отвечают, третьи ждут, как их запишут. Сегодня он хотел хотя бы стоять.
Фекла села сама. Не потому, что устала, хотя устала до костей. Потому что человек, которого спрашивают, должен быть виден. Тридцать пять лет она умела исчезать за дверью, за связкой, за хозяйским приказом. Теперь исчезать было поздно.
Иван Терентьевич велел Наталье перечислить вещи на столе. Не потому, что доверял ей больше других, а потому, что ее рука уже начала запись во дворе. Она называла медленно: жестяная трубка, бумага о воле Лыковых, выписка из приходской книги, лента с пуговицей, клочок инвентарной книги. На слове лента голос у нее сорвался. Она начала снова.
- Пишите без жалости, - сказала Фекла.
Наталья подняла глаза.
- Разве так можно?
- С жалостью у нас хорошо прятали. Теперь пишите ровно.
Павел стоял у окна и смотрел в сад. Там люди еще не разошлись. Они делали вид, что занимаются обычным: носили воду, чистили снег, запрягали лошадей. Но всякий раз, когда дверь столовой скрипела, головы поворачивались к дому. Стыд перестал помещаться в комнате.
Человек с папкой назвался Иваном Терентьевичем, поверенным при уездных делах. Он быстро понял, что чин его здесь нужен Бармину как палка, а Павлу как ширма. Поэтому держался осторожно.
- Фекла Гавриловна, вы признаете, что удерживали ключи?
- Признаю.
- Признаете, что вскрыли пакет покойной графини?
- Признаю. Он был мне назначен.
- Признаете, что знали о спрятанных бумагах?
- Не обо всех.
Бармин резко сказал:
- Удобный ответ.
Дуня с лавки прохрипела:
- А ты неудобный дай. Где твой батюшка бумагу дел?
Иван Терентьевич поднял голову.
- Какой батюшка?
Дуня улыбнулась.
- Не святой. Бармин-старший. Отец его. Он у старого графа бумаги проводил. Вернее, не проводил.
Бармин шагнул к ней:
- Старая лжешь.
Матвей встал между ними.
- Дальше говорите.
Дуня смотрела на Ивана Терентьевича, не на Бармина.
- Арина к графине с бумагой пришла. Потом бумага пропала. Потом ребенка записали умершим. Потом Митрофана увезли. Потом Арину ночью передали. Кому - в книге было. Да вот Афанасий Иванович страницу унес.
Поверенный записал.
Перо его скрипело громче, чем хотелось Бармину. Каждое слово, которое еще час назад было кухонным шепотом, становилось строкой. Не приговором, не решением, не спасением, но уже тем, что нельзя отогнать рукой.
Иван Терентьевич поднял глаза:
- Дуня... отчество?
Старуха замялась. Всю жизнь ее звали просто Дунькой, потом Дуней, потом старой Дуней. Отчество требовалось редко, будто у нее не было отца, только место при доме.
- Степановна, - сказала она наконец. - Был у меня отец. Не графский.
Матвей впервые посмотрел на нее с чем-то похожим на улыбку.
Бармин повернулся к Павлу.
- Ваше сиятельство, это безумие.
Павел молчал.
Отец Лаврентий, сидевший у окна, тихо сказал:
- Запись о смерти младенца Матфея исправлена чужой рукой. Я это подтверждаю.
Все повернулись к нему.
Старик побледнел, но продолжал:
- Я совершал крещение. Ребенок был жив. Позже пришел приказ из дома записать смерть. Я не спросил достаточно. Это мой грех.
Матвей смотрел на стол. На строку, где его однажды сделали покойным.
Иван Терентьевич спросил:
- Кто принес приказ?
Отец Лаврентий посмотрел на Феклу.
- Не она.
Бармин почти выкрикнул:
- Да что вы все ее выгораживаете!
Фекла подняла руку.
- Не надо меня выгораживать.
В комнате стало тихо.
- Я держала дверь, - сказала она. - Я спрятала младенца в оранжерее. Я не сказала Арине, где он. Я повернула ключ, когда ее уводили. Потом молчала. Не потому только, что барыня велела. Потому что мне дали место, связку, власть над кладовыми, право говорить другим "нельзя". Страшно было потерять не только жизнь. Страшно было потерять то, чем я стала после греха.
Матвей поднял глаза.
Фекла не смотрела на него. Если бы посмотрела, не договорила бы.
- Но бумагу о вольной я не крала. Запись о смерти не правила. Арину не обвиняла в краже. Митрофана не продавала. Я виновата в двери. Не во всех замках.
Наталья тихо заплакала. Не вслух, без красивости. Просто слезы пошли, и она не стала их прятать.
Павел не смотрел на Наталью. Ему легче было бы вынести истерику, просьбу, обморок, любое женское несчастье, которое можно отнести в другую комнату. Но она плакала стоя и слушала дальше. Такую жену нельзя было убрать из дела, как свечу со стола.
Матвей наконец спросил:
- Когда ее уводили, она знала, что я жив?
Фекла ответила не сразу.
- Нет.
- Она звала меня?
- Не именем. Она не знала, как тебя оставят. Она говорила: сын. Сын мой.
Это было хуже имени. Имя можно записать, переписать, зачеркнуть. Сын оставался сыном даже тогда, когда его сделали мертвым.
Иван Терентьевич повернулся к Бармину:
- Где страница инвентарной книги?
- У меня ее нет.
Дверь открылась.
Егорка вошел, красный от страха. В руках у него была сложенная страница.
Бармин побелел.
- Ты что делаешь?
Егорка сглотнул.
- Вы уронили, Афанасий Иванович. У конюшни. Я поднял. Думал отдать. А потом... - он посмотрел на Матвея. - Потом топор вспомнил.
Иван Терентьевич взял страницу.
Егорка стоял, не зная, можно ли уйти. Бармин смотрел на него так, что у парня дернулся подбородок. Наталья заметила и сказала:
- Останься здесь.
- Я не свидетельский человек, барыня.
- Теперь свидетельский.
Это слово испугало его сильнее, чем Бармин, но и выпрямило тоже. Егорка шагнул к стене и встал рядом с Матвеем, хотя между ними оставалось полкомнаты.
На ней старой рукой была запись о передаче Митрофана Лыкова в чужое имение, а ниже - приписка о женщине Арине, "отправленной ночью с людьми Бармина-старшего". Рядом стояла отметка о пропавших вещах из бельевой, но чернила там были другие, свежие по сравнению с основной строкой.
Иван Терентьевич наклонил лист к свечному свету.
- Чернила разные.
- Старость по-разному берет, - быстро сказал Бармин.
- Бывает, - ответил поверенный. - Но рука тоже разная.
Он не сказал "подлог". Не имел права, не хотел спешить, берег себя. Но слово все равно вошло в комнату и осталось стоять у стола.
Павел сел.
Впервые за все дни он сел не как хозяин, а как человек, у которого подломились ноги.
- Если это выйдет, - сказал он, - мои дети...
Наталья повернулась к нему.
- Унаследуют правду.
- Позор.
- Позор уже наш. Вопрос только, передадим ли мы его дальше как порядок.
Павел хотел возразить, что дети не виноваты. Но это была бы правда, а с правдой сейчас было трудно спорить выборочно. Дети не виноваты. Именно поэтому им нельзя оставлять удобную ложь как семейное серебро, начищенное чужими руками.
Он посмотрел на Матвея. В этом взгляде уже не было только презрения. Появилась обида на то, что чужой человек заставляет его думать о собственных нерожденных детях честнее, чем он сам хотел.
Иван Терентьевич тем временем попросил показать письмо графини. Павел резко поднял голову.
- Это семейная бумага.
- Тем более ее нужно описать, - ответил поверенный. - Семейные бумаги чаще прочих исчезают без следа.
Бармин усмехнулся:
- Вы забываетесь.
- Я как раз вспоминаю, зачем меня позвали.
Эта сухая фраза неожиданно сделала его союзником не Феклы, не Матвея, а самой процедуры. Фекла не любила бумажных людей, но сейчас поняла: иногда порядок, которым пугали слабых, можно повернуть к сильным. Не сломать, нет. Только заставить его хоть минуту смотреть в ту сторону.
Матвей взял ленту Арины со стола.
- Мне не нужен ваш позор. Мне нужно имя матери.
Фекла наконец посмотрела на него.
- Имеешь право.
- Не от вас.
- Нет. Не от меня.
Он не простил. Но впервые не отвернулся.
Бармин стоял у стены. Его лицо стало пустым. Он понял, что отец его уже мертв, но дело отца еще может потянуть живого сына.
Павел закрыл глаза.
Дом молчал.
Теперь это молчание было не властью, а последней задержкой перед обвалом.
Первым заговорил отец Лаврентий.
- Я дам полную выписку, - сказал он. - Скажу, где моя рука, а где не моя.
Бармин бросил:
- Поздно раскаиваться, батюшка.
Священник кивнул.
- Поздно. Но молчать еще позже.
Дуня неожиданно засмеялась, сухо и зло.
- Слышали? Даже батюшка понял, что позже некуда.
Фекла посмотрела на нее и впервые за день ощутила не страх, а странную усталую нежность. Дуня прожила жизнь в углу, на лавке, в чужих приказах, но сохранила в себе то, что молодые часто теряли быстрее: способность назвать пустоту пустотой.
Иван Терентьевич закрыл первую страницу записи песком, подождал, стряхнул лишнее и сказал:
- Теперь нужно открыть место, где нашли трубку и ленту, при свидетелях. Пока все это слова вокруг вещей. Надо увидеть землю.
Павел резко ответил:
- Не сегодня.
Матвей поднял голову.
- Сегодня.
- В моем доме я решу, когда ломать пол.
- Его уже ломали ночью.
Тишина стала плотной. Егорка опустил глаза, но не отступил.
Наталья сказала:
- Павел, если мы отложим, к утру там опять что-нибудь исчезнет.
- Ты думаешь, я позволю?
- Я думаю, ты не всё видишь.
Это было сказано мягко, почти по-семейному, и оттого ударило сильнее. Павел отвернулся.
Фекла взяла длинный ключ, который Матвей положил перед ней перед началом допроса, и подвинула его к середине стола.
- Вот. Без него не открыть. Пусть лежит у всех на глазах до утра или идем сейчас.
Матвей посмотрел на ключ, потом на Павла.
- Моя мать ждала тридцать пять лет. Я могу подождать до утра. Но не для удобства Бармина.
Иван Терентьевич подумал, затем сказал:
- Утром. При всех названных свидетелях. Ключ остается здесь, в запечатанном конверте.
Павел хотел спорить, но понял, что спор будет выглядеть хуже согласия.
Так впервые за эти дни ночь закончилась не новой тайной, а назначенным утром.
Глава 12 <<
Глава 14 >>