Тетрадь в красной обложке лежала на углу рабочего стола – между калькулятором и стопкой накладных. Я завела её, когда Костя объявил: мы с Юлей решили, в июле. Прошло три недели, и к тому моменту я уже знала стоимость каждого бокала. Каждый вечер – цифры, итоги, жёлтый маркер. Зал – столько. Меню – столько. Напитки, обслуживание, цветы, музыка. Шестьдесят мест. Четыре с половиной тысячи за каждое. Наш потолок – мы с Глебом откладывали два года, Костя добавил свои. Тетрадь закрывалась туго: между страницами лежали чеки, визитки и распечатка меню.
Римма позвонила в понедельник – через час после того, как Глеб наконец сообщил ей о свадьбе.
– Лариса, я тут подумала, – начала она тем голосом, который я за двадцать три года научилась узнавать с первого слова. Высоким. На полтона выше обычного. Так она разговаривает на планёрках в детском саду, когда объясняет воспитателям расписание. – У меня есть соображения по гостям.
Я переложила трубку и вернулась к накладной. Сто сорок листов гипсокартона, восемьдесят профилей, десять банок грунтовки. На оптовой базе стройматериалов, где я работаю товароведом девять лет, числа ведут себя послушно. Стоят в графе, не спорят, не обижаются.
– Какие соображения?
– Надо позвать тётю Свету с мужем. И Гришиных – они на Костином крещении были.
– Мы ещё список не начинали, Римма.
– Вот и начинайте. Я подскажу кого.
Она повесила трубку. Я допроверила накладную, расписалась, поставила число. Открыла красную тетрадь на последней странице. Итог стоял внизу, под жёлтой полосой маркера. Шестьдесят мест. Впритык. Ни одного лишнего стула.
Римма – старшая сестра Глеба. Ей под пятьдесят, она заведует детским садом и три года живёт одна. Развелась тихо, без скандалов, но после развода что-то в ней переключилось. Сын Артём съехал. Квартира опустела. И Римма стала заполнять пустоту чужими решениями. Какую куртку купить племянникам. Какие шторы повесить маме. В каком порядке красить забор на даче. А теперь – кого позвать на свадьбу.
Я знала, что одним звонком не кончится.
***
В среду она позвонила снова.
– Записывай. Натэлла с дочкой Кариной. И Володя Крюков – без него нельзя, он нашему отцу другом был.
– Римма, бюджет рассчитан на шестьдесят. Каждое место стоит денег.
– Лариса, хватит считать. Это свадьба, а не склад с гипсокартоном.
Она засмеялась. Я – нет.
После смены зашла в магазин за молоком. Стояла в очереди и думала: почему она так уверена, что решает? Двадцать три года назад, когда мы с Глебом расписались, Римма выбирала ресторан. Мы хотели скромно, в столовой при заводе. Римма сказала: «Несерьёзно». Глеб промолчал. Я уступила. Потом полгода отдавали долг за тот банкет.
Не в этот раз.
Дома записала новые имена на обрывок бумаги. Не в тетрадь – на обрывок. И вложила его между страницами. Как закладку.
В пятницу Римма перезвонила.
– Значит, так. Зуевы – два человека. Леонид Петрович с женой – ещё два. Раиса Поликарповна, мамина подруга, ей семьдесят два, обидится на всю жизнь. Ковригины – они через двор от нас жили, помнишь?
– Не помню.
– И не надо. Они помнят. И Гришины с сыном.
– Сколько всего, Римма?
– Восемнадцать. Я записала. Принесу список.
Восемнадцать. Я умножила в уме. Каждое место – четыре с половиной. Итого – больше восьмидесяти тысяч. Это почти вся сумма, которую Костя добавил из своих.
– Лариса, не жадничай. Это семья, – добавила она.
– Это не семья, Римма. Это Ковригины, которых я в жизни не видела.
– Это МОЯ семья.
Повисла пауза. Я услышала, как Римма дышит в трубку. Голос вернулся на обычную высоту – уже не заведующая, уже просто женщина, которой хочется, чтобы вокруг были знакомые лица.
– Давай обсудим при встрече, – сказала я. – Приходи в воскресенье на ужин.
– Принесу напечатанный список. Чтобы без ошибок.
Вечером вернулся Глеб. Сел за стол, увидел тетрадь.
– Опять считаешь?
– Римма хочет восемнадцать гостей сверх нашего списка.
Он потёр лоб. Ладони у него крупные, пальцами он обхватывает кружку целиком, даже когда чай обжигает. Привычка с завода – зимой металл ледяной, руки греют обо что угодно.
– Она просто хочет поучаствовать. Она же старшая.
– Она хочет посадить свою родню рядом с молодожёнами. И решить за нас, кого звать.
Глеб помолчал.
– Ну скажи ей – пусть из своих заплатит. Раз ей так надо.
Он улыбнулся. Шутка. Не всерьёз.
А я подумала: а почему нет?
Субботу я провела на базе. Пришла фура с сухими смесями, и я пересчитывала мешки – поставщик в прошлый раз недоложил двадцать штук, с тех пор проверяю каждый. Когда считаешь чужие деньги каждый день, свои считаешь ещё внимательнее. И чужие ошибки видишь быстрее.
Вечером села за стол. Открыла тетрадь. Переписала смету банкета на отдельный лист – аккуратно, строка за строкой, как заполняю приходные ордера на базе. Зал. Меню на человека. Напитки. Обслуживание. Цветы. Музыка. Фотограф. Итог внизу. И приписка: «Дополнительное место =» – и сумма.
Потом достала обрывок с именами Риммы. Пересчитала. Восемнадцать. Умножила на стоимость. Написала итог красной ручкой, крупно, под списком. Больше двух моих зарплат.
Вложила оба листа обратно. Маркер положила сверху.
Перед сном смотрела в потолок. Думала о маме. Мама умела уступать – родственникам, соседям, кому угодно. Тётя Клава приезжала «на недельку» и жила месяц. Двоюродный брат занимал деньги, не возвращал. В девяносто шестом мама продала серёжки – единственное золото, что оставалось, – чтобы собрать меня в школу. Потому что перед этим одолжила соседке «до получки». Получка не пришла. Серёжки ушли.
Мама говорила: нельзя отказывать родным.
Мне было одиннадцать, когда я решила – можно. Если родные не считают тебя за свою, когда приходит счёт.
Я погасила свет. Место стоит четыре с половиной тысячи. Восемнадцать мест – сумма, которой у нас нет. И которую никто за нас не доложит.
***
Воскресенье. Без четверти семь. Глеб порезал хлеб и колбасу, я достала из холодильника винегрет – делала утром, между стиркой и глажкой Костиных рубашек. На подготовку к свадьбе уходили все вечера: звонки, списки, пересчёт. Тетрадь ездила со мной на работу и обратно, как второй кошелёк.
Днём позвонил Костя.
– Мам, тётя Римма мне написала. Спрашивает, можно ли добавить народу.
– Что ответил?
– Сказал – мама решает. Ты же решаешь?
– Решаю.
– Ну и вот.
Я положила трубку и усмехнулась. Костя в наши с Глебом дела не лезет, но всегда знает, кому доверяет. В этом он отцовский. Только без привычки обхватывать кружку обеими ладонями.
Без пяти семь – звонок в дверь. Римма. В новой блузке, в туфлях на каблуке. Для домашнего ужина нарядно. Но главное – в руках у неё была прозрачная пластиковая папка. А в папке – листок. Я увидела его ещё из коридора. Напечатанный, с ровными строчками. Она и правда подготовилась.
– Здравствуй, Лариса. Глеб, привет. – Она прошла на кухню, села на свой стул, тот, что ближе к окну. Всегда садилась именно на него, с первого визита. – Чай потом. Сначала дело.
Глеб налил себе воды. Сел рядом со мной. Я положила красную тетрадь на колени.
Римма расстегнула папку, достала листок, разгладила ладонью по столу. Кольца блеснули – три на правой руке, два на левой. После развода она стала носить их больше. Зачем – не знаю. Может, чтобы руки не выглядели пустыми.
– Я всё продумала, – начала она. Голос привычно поднялся на полтона. – Записала, напечатала. Слушайте.
И стала читать.
– Первые – Зуевы, Фёдор Николаевич и Маргарита. Глеб, ты помнишь Фёдора по школе. Вторые – Леонид Петрович с Татьяной. Он с нашим отцом работал, нельзя не позвать.
Она читала, я считала. Молча. Каждое имя – четыре с половиной тысячи.
– Натэлла с дочкой. Ковригины. Раиса Поликарповна – ей семьдесят два, обидится, если не позовём.
Глеб кивнул. Он тоже считал – видно было по тому, как пальцы чуть сжали стакан.
– Гришины с сыном. И Володя Крюков. Итого восемнадцать человек. – Римма положила листок. – Я предлагаю два стола рядом: для моих гостей и для молодожёнов. Единая зона.
Она подняла взгляд. Уверенный. Заведующий. Ждала, что я скажу: хорошо, Римма, спасибо.
Я не сказала.
На работе всё просто. Поставщик кладёт накладную. Я открываю тетрадь. Сверяю строка за строкой. Не сходится – не подписываю. Никаких «ну войдите в положение». Сошлось – подпись. Не сошлось – пересчёт.
Я достала из тетради два листа. Первый – смету банкета, чистую, с итогом внизу. Второй – обрывок с именами Риммы, под которым красной ручкой стояла сумма.
Положила смету поверх её списка. Край к краю.
– Вот, Римма. Стоимость одного места. – Я провела пальцем по строке. – Вот итог на шестьдесят. Вот сколько мы собрали. А вот, – подвинула обрывок, – сколько стоят твои восемнадцать.
Римма взяла лист. Прочитала. Перевернула. Прочитала снова.
– Это... столько?
– Столько. Не я придумала – ресторан, зал, меню. Цифры.
Она молчала. Я видела, как шевелятся губы – считала. Восемнадцать на четыре с половиной.
– Хочешь этих людей на свадьбе – оплати из своих. Тогда увидим. – Я показала на смету. – Вот расклад. Бери, считай, решай.
В кухне стало тихо – только за стеной у соседей работал телевизор. И холодильник щёлкнул. Глеб поставил стакан и положил мне руку на плечо. Без слов. Но Римма увидела.
– Лариса, – голос уже не звенел. Обычный. Тихий. – Это же свадьба. Нельзя так – по деньгам. Это же семья.
– Можно, – ответила я. – Шестьдесят мест оплачены. Каждое следующее – за счёт того, кто его хочет. Вот смета. Вот цена. Считай.
– Ты понимаешь, как это выглядит? Ты от родни отмахиваешься.
– Не от родни. От расходов, на которые нет денег. Я не отмахиваюсь – я показываю тебе цифры.
Римма встала. Руки дрожали – кольца звякнули о край стола. Она не забрала свой список. И мою смету тоже оставила. Молча прошла в коридор, надела туфли, открыла дверь. Не хлопнула – прикрыла аккуратно. Как прикрывают за собой дверь в чужом доме.
Глеб долго сидел напротив.
– Жёстко, – сказал тихо.
– Честно, – ответила я.
Он помолчал. И впервые за все наши годы не произнёс «вы сами разберётесь». Просто кивнул. И обхватил кружку ладонями, хотя чай давно остыл.
***
В понедельник Римма не позвонила. Во вторник – тоже. Я ходила на работу, считала поставки, вечером звонила в ресторан уточнять рассадку. Тетрадь лежала на столе, и в ней по-прежнему торчал обрывок с восемнадцатью именами.
В среду Глеб спросил:
– Может, мне ей позвонить?
– Подожди.
Я не злилась. Ждала – как жду, когда поставщик пересчитает товар после моей проверки. Числа не давят и не уговаривают. Они просто стоят в графе. И рано или поздно человек с ними соглашается. Или не соглашается – но тогда платит сам.
В четверг Глеб пришёл с завода и рассказал:
– Римма звонила мне на работу. Говорит, обзванивает своих.
– Каких своих?
– Тех, кого хотела позвать. Спрашивает у каждого – не скинутся ли на своё место. По четыре с половиной.
Я промолчала. Достала из духовки запеканку – с творогом и изюмом, Костя любит, обещал заехать забрать рубашку для примерки. И вернулась к тетради. Нужно было пересчитать цветы – флористка подняла цену.
В пятницу вечером Глеб пришёл позже обычного. Сел, не снимая ботинок.
– Ни один не согласился.
– Что?
– Из её списка. Она обзвонила всех. – Он загибал пальцы. – Зуевы сказали – мы не настолько близкие, чтобы платить за банкет. Леонид Петрович сказал – рад бы, но пенсия. Натэлла ответила: мы и так подарок купим, зачем ещё за еду? Ковригины трубку не взяли вообще. Раиса Поликарповна выслушала и сказала: «Дочка, мне восьмой десяток, куда мне тратиться».
Глеб помолчал.
– А Володя Крюков не ответил. Три раза набирала.
Я села. Ужин стыл на столе. Мне стало не по себе – не за свою правоту, а за Римму. Она три года одна. Она думала, что эти люди – её круг, опора. Что они для неё хоть что-то значат. А каждый из них посчитал четыре с половиной тысячи и решил: не стоит. Не стоит одного вечера за столом.
Это, наверное, больнее, чем моя смета.
В субботу утром Глеб уехал на завод – через субботу у него рабочая смена. Я гладила рубашку для Костиной примерки, когда без десяти одиннадцать позвонили в дверь. Выключила утюг. Вытерла руки. Открыла.
Римма стояла на площадке. Без папки, без каблуков. В обычной куртке, волосы убраны в хвост. Кольца на руках – те же, но сидели свободнее. То ли похудела за неделю, то ли раньше я не замечала.
Она протянула мне сложенный вчетверо листок и белый конверт.
– Четыре человека, – сказала ровно. Без полутона. – Я, Артём, Раиса Поликарповна и Володя.
Я развернула. Четыре имени. Написаны печатными буквами, ровно, как в заявлении на отпуск.
– Раиса Поликарповна же сказала – дорого.
– Я за неё заплачу. И за Володю. Он трубку не берёт, но придёт. Он нашему отцу обещал давно – на Костиной свадьбе буду обязательно. – Римма кивнула на конверт. – Тут на четверых.
Я стояла с листком в одной руке, с конвертом в другой. Что-то сдвинулось. Не цифры – те остались прежними. Что-то другое. Римма не кричала, не давила, не поднимала голос на полтона. Пришла и принесла то, что могла. Четыре имени. Конверт.
– Заходи, – сказала я. – Чай поставлю.
– Некогда. – Она уже повернулась к лестнице. Остановилась. – Лариса.
– Да?
– Мой стол не ставь рядом с молодожёнами. Поставь рядом с вашим. С тобой и Глебом.
Она спустилась по ступенькам – ровно, негромко. Без каблуков шаги звучали иначе. Тише и мягче.
Я закрыла дверь. Прошла на кухню. Утюг остывал на доске, Костина рубашка висела на спинке стула. Я села, отодвинула рубашку, открыла красную тетрадь на странице с планом рассадки. Достала жёлтый маркер.
Вписала четыре имени в столбик. Римма. Артём. Раиса Поликарповна. Володя. Нарисовала стрелку – к нашему с Глебом столу, не к молодожёнам. И провела жёлтую черту рядом с именами: «оплачено».
Конверт лежал поверх тетради – тонкий, нетяжёлый. Не восемьдесят тысяч. Но свои. Каждый рубль.
Обрывок с восемнадцатью именами я вытащила из страниц. Сложила пополам и убрала в ящик стола. Он больше не закладка. Он вообще больше не нужен.