По средам на кафедру я не заходила. Среда принадлежала Глебу – три пары подряд, сто восемьдесят студентов, аудитория 301 на четвёртом этаже. Третий ряд он звал «зоной контакта». Лучших студентов сажал именно туда – оттуда, говорил, видно и доску, и лектора. А я по средам сидела дома за кухонным столом. Проверяла чужие курсовые и заполняла таблицы для его статей. Тридцать два года.
В тот сентябрь он собрал вещи в субботу.
Глеб стоял в прихожей с двумя спортивными сумками. Зимние ботинки, бритва, рубашки. Он переминался с ноги на ногу и не смотрел мне в глаза. Тяжёлые веки опустились ниже обычного – так он делал, когда тянул с неприятным разговором.
– Я переезжаю, Лариса. К Кире.
Кира. Двадцативосьмилетняя ассистентка с соседней кафедры. Я знала её имя, знала, что она носит длинные юбки и смеётся на весь коридор. Один раз видела, как она подавала Глебу кофе на кафедральном заседании – двумя руками, снизу вверх. Глеб тогда улыбнулся. Я тогда не придала значения.
Мне было пятьдесят пять. Ему – пятьдесят восемь. И вот он стоит в прихожей с сумками и не может поднять взгляд.
Я стояла босиком на кухонном линолеуме и думала о раковине. В ней не сливалась вода. Надо было вызвать сантехника ещё на прошлой неделе. Не о Кире. Не о совместной жизни. О раковине.
– Квартиру оставляю тебе, – добавил Глеб. – Документы оформим.
И ушёл. Дверь закрылась мягко. Он никогда не хлопал дверьми – считал это вульгарным.
Я выключила воду. Вытерла руки полотенцем. Потом долго стояла в коридоре. Там, где минуту назад были его сумки, остался мокрый след от ботинок на плитке. Он принёс осень с улицы, а убрать забыл.
Квартира молчала. Не тишина – именно молчание, как будто стены привыкли к двум голосам и не понимали, почему остался один. Холодильник гудел. Батарея щёлкала. Кран на кухне капал – тот самый, в раковину, которая не сливала.
Я села за его письменный стол. И увидела стопку.
Карточки. Лекционные, из плотного картона, исписанные мелким почерком. Его рука – формулы и заголовки. Моя – правки красными чернилами, пометки на полях, примеры из региональной статистики. Я обновляла его лекции каждое лето, потому что Глеб ленился. Каждый август – заново: свежие цифры, новые примеры, актуальные данные Росстата. И каждый раз он кивал: «Спасибо, Ларис. Без тебя бы не справился». И забирал карточки на кафедру.
Теперь не забрал.
Я перебрала стопку. Сто двенадцать штук. На каждой третьей – текст написан только моей рукой. Целиком. Сорок одна карточка из ста двенадцати. Я пересчитала дважды. Считать для меня всегда было проще, чем чувствовать.
Через три дня пришла Зоя Самсоновна. Она работала лаборанткой на кафедре экономической географии с тысяча девятьсот восемьдесят девятого года и знала обо всех больше, чем они сами. Ей перевалило за шестьдесят, она носила одни и те же кроссовки в любую погоду и говорила тихо, но так, что перебивать не хотелось.
– Яблоки принесла, – сказала она с порога. – Антоновка, кислая. Но ты же любишь.
Я впустила её. Зоя прошла на кухню, увидела карточки – я перенесла их на стол, разложила по темам. Зачем, сама не понимала.
– Это его? – Зоя взяла верхнюю, поднесла к лицу. Прищурилась. – Красные чернила – твои.
– Мои, – сказала я.
Зоя положила карточку. Посмотрела на меня. Долго.
– Лариска, ты без него всё это знаешь. Лучше него. Ты хоть понимаешь?
Я не ответила. Поставила чайник. Мы сидели друг напротив друга, между нами – карточки, и Зоя не уходила, пока за окном не стемнело. Ни о чём конкретном мы не говорили. Но когда она поднялась, я поняла одну вещь. Зоя пришла не утешать. Она пришла напомнить.
Развод оформили через ЗАГС к зиме – без споров, без суда. Квартиру Глеб оставил мне, раздел закрепили у нотариуса за два визита. Наш сын Матвей жил в Екатеринбурге уже десять лет и позвонил один раз – спросить, нужна ли помощь. Я сказала: нет. Он не стал настаивать.
***
В ноябре я нашла папку. Не в шкафу, не на полке – на рабочем столе компьютера. «Диссертация_2010». Последнее изменение – за год до того, как Глеба назначили заведующим кафедрой. Тогда он сказал:
– Ларис, мне нужна помощь с отчётом по гранту. Диссертацию потом допишешь.
«Потом» было его любимым словом в разговорах обо мне. Потом защитишься. Потом напишешь свою статью. Потом подашь на доцента. Четырнадцать лет «потом».
Я открыла файл. Двести тридцать страниц. Три главы написаны, четвёртая – наброски. Я читала собственный текст и не узнавала автора. Эта женщина строила модели миграционных потоков. Предлагала индекс мобильности регионов – таблицу сводных коэффициентов, которую я собрала ещё в две тысячи девятом для статьи Глеба в отраслевом журнале. Он не указал соавтора. Я не попросила. Тогда казалось – не страшно. Он профессор, ему виднее.
Теперь мне так не казалось.
Я закрыла файл. Открыла через десять минут. И начала читать заново – с первой страницы.
В декабре позвонила Казимиру Львовичу. Он числился моим научным руководителем в аспирантуре до сих пор, потому что я так и не отчислилась. Просто перестала ходить.
– Казимир Львович, я хочу закончить работу.
Тишина в трубке. Покашливание.
– Корнеева. Лариса Евгеньевна. Я думал, вы передумали.
– Нет.
– Приносите что есть. Завтра в два.
Назавтра я приехала. Его кабинет – крошечная комната на первом этаже: два стола, стеллаж до потолка, одно окно во двор. Казимир Львович носил галстук каждый день, даже летом. Ему было за семьдесят. Кисти рук широкие, с выступающими костяшками – в молодости он работал геодезистом в Хабаровском крае и привык держать тяжёлые приборы. Теперь этими руками перелистывал чужие страницы.
Он читал мои главы сорок минут. Я сидела напротив и считала корешки книг на стеллаже. Дошла до ста двенадцати. Столько же, сколько карточек в стопке на моём кухонном столе. Совпадение, но я подумала: может, и не совпадение.
– Семьдесят процентов, – сказал Казимир Львович. – Четвёртую главу придётся писать заново. Блок по цифровой миграции. И статистику обновить – у вас тут две тысячи восьмой год, а на дворе двадцать четвёртый.
– Сколько времени?
Он снял очки. Потёр переносицу.
– Если работаете как я помню – месяцев десять. Если отвлекаетесь на чужие отчёты – никогда.
Он знал. Про Глеба, про мои годы чужих грантов. На маленькой кафедре все знали.
– Я не буду отвлекаться, – ответила я.
И не отвлекалась.
Зима прошла в таблицах. Я вставала в шесть, до обеда работала на кафедре – семинары, лабораторные, проверка контрольных. После обеда шла домой и садилась за диссертацию. Каждый вечер – параграф. Каждую неделю – письмо Казимиру Львовичу с отчётом.
В январе закончила четвёртую главу. В феврале обновила статистику – данные по тридцати двум регионам за шестнадцать лет. В марте переписала введение. Работа сама себя тянула вперёд. Я просыпалась утром и знала, какой абзац допишу сегодня. Не вдохновение. Точность. Внутри включился механизм, который годами стоял без дела.
Однажды вечером – дело было в феврале, я заканчивала раздел по внутренней миграции – пришло сообщение от коллеги с кафедры. «У Глеба Аркадьевича отменена лекция. Третья за семестр. Студенты недовольны». Я положила телефон экраном вниз. Потом подняла. Открыла контакты. Палец завис над именем. Хотела написать: «Если нужна помощь с данными, могу обновить таблицы». Привычка. Рефлекс: Глебу плохо – надо помочь. Руки помнят это лучше, чем голова.
Я закрыла контакты. Убрала телефон в ящик стола. Вернулась к таблице мобильности. Цифры надёжнее рефлексов.
В апреле я поймала себя на том, что напеваю. В пустой квартире, за тем самым кухонным столом, над графиком внутренней миграции Поволжья. И только через минуту заметила. Остановилась. Прислушалась к тишине. Запела снова.
К лету черновик был готов. Казимир Львович читал два дня. На третий позвонил.
– Лариса Евгеньевна, индекс мобильности – ваш?
– Мой.
– Я его видел. В курсе Глеба Аркадьевича. В его методичке. И в двух последних публикациях.
Я молчала.
– Он знает, что вы включили это в диссертацию?
– Мы не общаемся.
Казимир Львович помолчал.
– Хорошо. На защите я это проясню. У вас есть черновики две тысячи девятого года? С датой сохранения?
– Есть.
– Распечатайте. Принесите. С отметкой времени.
Осенью автореферат был готов. Предзащиту назначили на декабрь.
***
Три рецензента, кафедральное заседание, час обсуждения. Вопросов было много. Ни один не поставил в тупик.
Зоя позвонила через неделю после предзащиты.
– Лариска, ты слышала? Глеба сняли с заведования.
Я сидела на кухне. На экране – двести семнадцатая страница.
– Нет.
– Учёный совет проголосовал. Новый завкафедрой – Полевой, сорок два года. А Глеб – просто профессор. Без кабинета, без доплаты.
Я закрыла файл. Посмотрела в окно. За стеклом – декабрь, голые ветки, серое небо, фонарь над парковкой. Во мне шевельнулось что-то среднее между жалостью и усталостью. Я столько лет помогала ему быть тем, кем он был. Без меня механизм остановился. Я это знала, но услышать от Зои оказалось тяжелее, чем ожидала.
– Спасибо, – сказала я и положила трубку.
Защиту назначили на двенадцатое марта двадцать шестого. Диссертационный совет – тринадцать членов. Я готовила доклад три недели. Выучила наизусть. Не потому что нервничала – потому что хотела говорить свободно. Без бумаг. Без чужих карточек.
В день защиты встала в пять. Выпила кофе стоя, у окна. Март выдался холодный – асфальт блестел от наледи, дворник на первом этаже скрёб лопатой по тротуару. Звук проходил даже через стеклопакет. Я надела тёмно-синий жакет, купленный специально к этому дню, и вышла.
В зале заседаний – три ряда стульев, длинный стол совета. Казимир Львович пришёл раньше всех: галстук ровный, папка с документами под мышкой. Кивнул мне. Сел в первый ряд.
Я говорила сорок минут. Без подсказок, без подглядывания. Каждую цифру помнила – потому что собирала годами. Только раньше они уходили в чужие статьи и чужие методички.
Рецензент из Казани поднял руку.
– Лариса Евгеньевна, индекс мобильности – главная находка работы, на мой взгляд. Оригинальная методика. Где публиковалась первая версия?
Казимир Львович выпрямился в кресле.
– Первая версия существовала только в рукописном виде, – сказала я. – В лекционных материалах другого преподавателя. Без указания моего авторства. Документация с датами черновиков приложена к автореферату, приложение Г.
Рецензент посмотрел на Казимира Львовича. Тот кивнул. Вопросов больше не было.
Одиннадцать «за». Два воздержались. Диссертация принята.
Вечером я сидела дома. На столе – автореферат с пометками. Я разгладила обложку. «Корнеева Л.Е.» Без других инициалов. Без «при участии». Моя фамилия. Мой труд.
К началу лета пришло подтверждение из ВАК. Казимир Львович позвонил первым.
– Мои поздравления. Кандидат экономических наук Корнеева.
А через неделю позвонила Зоя.
– Полевой перераспределяет нагрузку на осень. Курс «Региональная экономика» – Глеб от него отказался.
– Почему?
– Студенты жаловались. Данные устарели, примеры не менялись третий год. Без тебя он ничего не обновлял, Лариска.
Я стояла у окна. На улице цвёл каштан. Первый раз за два года я заметила, что он вообще растёт за этим окном.
– Доцентскую ставку оформят к сентябрю, – продолжила Зоя. – Среда, десять ноль-ноль, аудитория 301. Берёшь?
Я молчала. За стеклом качалась ветка каштана.
– А Кира? – спросила я.
– Уволилась в марте. Уехала. Глеб живёт один.
Я не стала об этом думать. Не моё.
– Возьму, – сказала я.
***
Первого сентября я получила пропуск. «Корнеева Л.Е., доцент кафедры экономической географии». Фотография получилась спокойной – ни улыбки, ни хмурости. Взгляд прямо.
Кабинет мне выделили маленький, на двоих с Зоей. Два стола, стеллаж, окно в парковку. Зоя уже перенесла сюда свой кактус – колючий, нелепый, живущий на подоконнике тридцать лет. Он стоял на краю и упирался иголками в стекло.
Лекцию назначили на третью среду сентября. Я готовилась две недели. Не потому что не знала материал – знала лучше любого на этой кафедре. Но хотела, чтобы курс стал моим. Не переработкой. Не наследством. Моим.
Я составила новые слайды. Обновила статистику до двадцать шестого года. Добавила блок по цифровой миграции. И убрала из программы единственное, что было по-настоящему глебовским, – вступительную байку про сибирского геолога, которую студенты пересказывали из поколения в поколение. Пусть останется за ним. Это честно.
Утром в среду я надела тёмно-синий жакет. В нём стояла за кафедрой на защите. В нём чувствовала себя ровно – не выше и не ниже, чем нужно.
На кафедру пришла в девять. Забрала маркеры, ноутбук, переходник для проектора. В коридоре пахло линолеумом и свежей побелкой – летом красили стены, и они ещё не просохли до конца.
Зоя молча протянула мне ключ от аудитории.
– Он будет, – сказала она тихо.
– Кто?
– Глеб. Полевой включил его в кафедральный семинар. Первая лекция нового курса – семинарная, обязательная для всех преподавателей кафедры. Он обязан.
Я взяла ключ. Пальцы не дрогнули. Но я сжала его крепче, чем требовалось.
Аудитория 301. Четвёртый этаж. Я открыла дверь в девять сорок. Щёлкнула выключателем – лампы дневного света загудели и разгорелись с задержкой. Включила проектор. Разложила материалы. Маркеры – синий, чёрный, красный. Красный положила перед собой по привычке. Годы правок чужих карточек красными чернилами. Я подержала его в руке, потом убрала в карман жакета. Сегодня красный не нужен.
Студенты начали заходить без десяти. Третий курс, тридцать два человека по списку. Рассаживались, доставали тетради, переговаривались. Обычный шум перед первой парой – стук откидных сидений, шелест пакетов, чей-то смех у окна. Девушка в первом ряду разгладила страницу тетради ладонью. Парень у стены налил воды из бутылки в стакан и поставил на край парты.
Без пяти десять вошёл Глеб.
Я узнала его по шагу. Раньше он занимал проход между рядами целиком – широкий, уверенный, привычный к тому, что перед ним расступаются. Теперь шёл сбоку, придерживая портфель у бедра. Прошёл к третьему ряду. К «зоне контакта». Сел у прохода. Достал тетрадь.
Мы не виделись полтора года. С того дня, когда подписали последний документ у нотариуса. Он изменился. Плечи ушли вперёд, подбородок опустился. Когда-то он стоял за этой кафедрой и занимал собой всю аудиторию – до последнего ряда. А теперь сидел в третьем и занимал ровно одно место.
Часы на стене показали десять.
Я обвела взглядом аудиторию. Тридцать два студента. И один бывший профессор, который восемнадцать лет читал этот курс из материалов, написанных наполовину моей рукой.
– Доброе утро, – сказала я. Голос звучал ровно. Негромко – но так, что слышал последний ряд. – Меня зовут Лариса Евгеньевна Корнеева. Курс «Региональная экономика».
Я посмотрела на третий ряд. Глеб смотрел на меня. Ручку перехватил двумя пальцами – привычка, которую я знала наизусть. Так он держал её перед началом собственных лекций. Но сегодня ручка – не для того, чтобы записывать свои мысли.
– Устраивайтесь удобнее, – сказала я. – По средам я начинаю ровно в десять.
Девушка в первом ряду открыла тетрадь. За ней – ещё двое. Глеб опустил взгляд. Кивнул – коротко, почти незаметно. И начал писать. Тетрадь была новая, я видела – чистая обложка, ни одной пометки. Он пришёл записывать с нуля.
Я не стала ждать. Повернулась к доске. Взяла синий маркер и написала тему первой лекции: «Методы анализа региональной мобильности».
Среда стала моей.