— Ты пригласил двадцать человек смотреть футбол в нашу только что отремонтированную квартиру?! Ты хочешь, чтобы они залили пивом новый светлый диван и натоптали грязью?! Я не собираюсь обслуживать твою ораву и убирать за ними свинарник! Звони и отменяй всё! — голос Елены сорвался на визг, когда она увидела, как Дмитрий с глухим стуком опустил на пол коридора третий по счету пластиковый ящик с дешевым пивом.
Стекло звякнуло, и этот звук в пустой, гулкой прихожей прозвучал как первый выстрел. Елена стояла, вцепившись побелевшими пальцами в дверной косяк, и с ужасом смотрела на гору провизии, которая росла у её ног, словно мусорная куча на идеальном газоне. Помимо пивных ящиков, здесь уже громоздились пакеты из гипермаркета, из которых торчали пачки чипсов, сухариков и, что самое отвратительное, огромный, лоснящийся жиром пакет с копченой рыбой. Едкий, маслянистый запах вяленого леща и химического дымка мгновенно заполнил пространство, безжалостно убивая тонкий аромат дорогой декоративной штукатурки и свежего дерева, которым Елена наслаждалась последние две недели.
— Лен, не начинай, а? — Дмитрий вытер пот со лба тыльной стороной ладони и, тяжело дыша, выпрямился. Он выглядел довольным, как первобытный добытчик, притащивший тушу зверя, и совершенно не замечал, что эта туша сейчас загадит пещеру. — Это финал. Ты понимаешь? Раз в четыре года такое бывает. Парни рассчитывают. Я уже всем сказал адрес, карту скинул в чат.
— Какой чат? Какие парни? — Елена сделала шаг вперед, брезгливо переступая через упаковку с пластиковыми стаканами, валявшуюся прямо на светлом ламинате. — Дима, ты не слышишь меня? Мы только вчера сняли пленку с мебели! Паркет еще лаком пахнет! Ты тащишь сюда толпу мужиков, которые будут орать, топать и жрать эту вонючую рыбу на моем бежевом велюровом диване!
Дмитрий поморщился, словно от зубной боли, и начал расстегивать куртку, бросая её прямо на пуфик в прихожей. Его раздражало, что жена портит ему предвкушение праздника. В его картине мира всё выглядело идеально: огромный телевизор, купленный в кредит месяц назад, новая квартира, которой можно похвастаться перед пацанами, и море выпивки. А жена должна была, по его разумению, радоваться, что муж дома, а не в гаражах.
— Ну чего ты завелась на ровном месте? — он пнул носком ботинка пакет с рыбой, отчего тот предательски зашуршал, и жирное пятно на полиэтилене стало еще заметнее. — Мы аккуратно. Постелим газетки, если ты так трясешься над своим диваном. Никто твой ремонт не съест. Это же мои друзья, нормальные мужики, не свиньи какие-то. Колян с работы, Серега с братом, соседи с третьего этажа — отличные ребята, кстати, надо налаживать контакт.
— Газетки? — Елена задохнулась от возмущения, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Ты предлагаешь мне застелить итальянский велюр за двести тысяч старыми газетами? Ты в своем уме? Двадцать человек! У нас в гостиной даже стульев столько нет! Где они сидеть будут? На полу? На подлокотниках? На головах друг у друга?
— Да найдем куда кости кинуть, притащим с кухни табуретки, пуфики, кто-то постоит, не баре, — отмахнулся Дмитрий, протискиваясь мимо жены на кухню. Он шел в уличных ботинках, оставляя на девственно чистом полу пыльные следы. — Ты лучше не бубни, а помоги разобрать пакеты. Там рыбу надо почистить и нарезать, чтоб не возиться потом, когда матч начнется. И бутеров наделай, колбасы я взял три палки.
Елена замерла, глядя в его широкую спину. Она не верила своим ушам. Он не просто поставил её перед фактом нашествия варваров. Он еще и определил её в обслуживающий персонал. Полгода она жила в аду ремонта. Полгода выбирала каждый оттенок краски, каждую плитку в ванную, ругалась с прорабами, отмывала строительную пыль, которая, казалось, въелась в поры её кожи. Она мечтала о тишине, чистоте и уюте. А теперь её дом собираются превратить в дешевую пивную забегаловку.
— Я не буду ничего резать, — ледяным тоном произнесла она, следуя за ним на кухню. — И накрывать столы я не буду. Я не нанималась поварихой для твоей пьянки. Ты хоть на секунду подумал обо мне? О том, что я, может быть, хотела отдохнуть в свой выходной, а не отмывать жир с пола?
Дмитрий с грохотом поставил на столешницу из белого искусственного камня пакет с бутылками водки, которые, видимо, шли «на всякий случай» в дополнение к пиву. Он развернулся, и в его глазах появилось то самое упрямое, бычье выражение, которое Елена ненавидела больше всего.
— А ты не перетрудишься, — процедил он, глядя ей прямо в глаза. — Подумаешь, рыбу порезать. Корона не упадет. Я, между прочим, тоже в этот ремонт вкладывался. Деньги зарабатывал, горбатился. И имею полное право в своем доме расслабиться так, как хочу. Ты вечно всем недовольна. То обои не того тона, то плинтус кривой, теперь вот друзья мои тебе не угодили. Будь проще, Лен.
— Проще? — Елена почувствовала, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. — Проще — это в баре с мужиками сидеть. А здесь — дом. Чистый, новый дом. Ты хоть представляешь, что будет с туалетом после двадцати мужиков, которые выпьют по пять литров пива каждый? Кто это будет мыть? Ты? Или Колян твой?
— Ой, ну началось… Туалет ей жалко, — Дмитрий закатил глаза и демонстративно открыл банку пива, пшикнув пеной прямо на зеркальную поверхность кухонного фартука. — Уберем мы всё. Потом. Завтра клининг вызовешь, если самой лень. Я оплачу. Всё, вопрос закрыт. Матч начинается в восемь, парни подтянутся к семи. У тебя есть два часа, чтобы привести себя в порядок и организовать закуску. Не позорь меня перед людьми пустым столом.
Он сделал жадный глоток, громко выдохнул и, считая разговор оконченным, направился в гостиную, чтобы проверить настройки телевизора. Елена осталась стоять посреди кухни. Запах рыбы из коридора уже добрался сюда, смешиваясь с запахом перегара, который, казалось, исходил от мужа еще до того, как он начал пить.
В её голове промелькнула картина ближайшего вечера: жирные пальцы на матовых поверхностях, пролитое пиво, впитывающееся в стыки ламината, крошки чипсов, навечно забивающиеся в ворс ковра, пьяный гогот, матерщина и дым сигарет, который, несмотря на все запреты, обязательно просочится с балкона. Двадцать человек. Это не посиделки. Это оккупация. И враг уже был внутри периметра.
— Я никуда не пойду, — громко сказала она в пустоту, глядя на пенное пятно на фартуке. — И резать ничего не буду.
Она подошла к пакету с водкой, который Дмитрий оставил на столе. Достала одну бутылку. Холодное стекло обожгло ладонь. Она открутила крышку, и резкий запах спирта ударил в нос. Елена наклонила бутылку над раковиной. Прозрачная жидкость булькая устремилась в слив.
— Эй, ты там долго? — крикнул Дмитрий из зала. — Рыбу чистишь?
— Чищу, — тихо ответила Елена, открывая вторую бутылку. — Готовлюсь встречать гостей.
Звонок в дверь прорезал напряженную тишину квартиры, словно сигнал воздушной тревоги. Дмитрий, мгновенно забыв о жене и о том, что минуту назад он был на грани скандала, расплылся в широкой улыбке и бросился в прихожую. Елена осталась стоять у кухонной мойки, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, ледяной ком. Вторжение началось.
— О-о-о! Банда в сборе! Залетайте, мужики! — голос Дмитрия гремел в коридоре, перекрываемый гулом множества мужских голосов. — Да не разувайтесь вы особо, проходите так, тут всё свои!
Елена выглянула в коридор и замерла. Прихожая, её светлая, идеально спроектированная прихожая с зеркальным шкафом-купе, мгновенно заполнилась темной, шевелящейся массой. Это были не гости. Это была орда. Грузные мужчины в пуховиках, расстегнутых куртках, с красными от холода и предвкушения выпивки лицами, вваливались один за другим. С ними в квартиру ворвался запах улицы, табака, дешевого одеколона и пота.
— Здорово, Димон! Ну ты и хоромы отгрохал! — гаркнул кто-то басом, хлопая Дмитрия по плечу так, что тот пошатнулся. — А мы тут пивка еще прихватили, чтоб два раза не бегать!
— Ленка-то где? Хозяйка! Принимай гостей! — крикнул другой, пытаясь стянуть ботинок, но потеряв равновесие, оперся грязной ладонью прямо о бежевые обои. На стене остался влажный, серый след.
Елена увидела этот след, и в глазах у неё потемнело. Они даже не пытались быть аккуратными. Грязные ботинки с толстой подошвой шаркали по ламинату, оставляя куски подтаявшего грязного снега и песка. Кто-то уже прошел в комнату прямо в обуви, решив, что правило «не разуваться» распространяется на всю квартиру.
— Лена! — Дмитрий возник в дверях кухни, раскрасневшийся и возбужденный. — Ну ты чего там застряла? Парни пришли! Давай тарелки, стаканы, нарезку неси! И хлеба побольше, мы рыбу сейчас чистить будем!
Он говорил так, будто ничего не произошло, будто она — просто официантка, которая немного замешкалась с заказом. Елена посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. В этом взгляде не было ни страха, ни покорности — только бесконечное презрение к человеку, который ради дешевого авторитета перед собутыльниками готов был растоптать её труд.
— Тарелки? — тихо переспросила она. — Тарелки в шкафу. Хлеб в хлебнице. А я здесь больше не работаю.
Она резко развернулась к холодильнику, выхватила оттуда упаковку дорогого сыра, батон ветчины, который покупала для завтраков, и банку оливок. Прижав продукты к груди, как самое ценное сокровище, она сделала шаг назад, вглубь кухни.
— Ты чего творишь? — Дмитрий опешил, его улыбка сползла, сменившись гримасой непонимания. — Лен, не дури. Пацаны ждут. Не позорь меня! Вынесли закуску, посиди пять минут и иди куда хочешь!
— Я уже пришла, куда хотела, — отрезала Елена.
Она с силой захлопнула дверь кухни прямо перед его носом. Щелкнула задвижка — маленькая, но надежная преграда между её миром и тем хаосом, что воцарился снаружи.
— Лена! Открой! — Дмитрий дернул ручку. Дверь не поддалась. — Ты совсем больная? Там двадцать мужиков голодных! Мне что им сказать? Что жена спятила?
— Скажи им, что ресторан закрыт на санобработку! — крикнула она через дверь, чувствуя, как дрожат руки. — Жрите свою рыбу с газеты! И только попробуйте мне тут что-то сломать!
Из коридора донесся громкий гогот и чьи-то пьяные возгласы:
— Димон, у тебя там чё, жена в бункере? — Эй, хозяйка, выходи, мы не кусаемся! — Да забей ты на неё, сами нарежем! Где у него ножи?
Елена прислонилась спиной к прохладной поверхности двери и сползла вниз, на корточки. Сердце колотилось где-то в горле. Снаружи, за тонкой перегородкой, нарастал гул. Она слышала, как двигают мебель — её стулья скребли ножками по полу, издавая душераздирающий визг. Слышала звон стекла — бутылки выставляли на стол. Слышала, как кто-то громко, с оттяжкой, рыгнул, и это было встречено одобрительным смехом.
— Слышь, Лен! — голос Дмитрия теперь звучал глуше, но злее. Он наклонился к самой замочной скважине. — Ты сейчас реально перегибаешь. Я это так не оставлю. Выходи по-хорошему. Мне перед людьми стыдно! Я им обещал нормальный прием!
— Тебе должно быть стыдно за то, что ты привел этот свинарник в наш дом! — прошипела она в ответ, не открывая двери. — Вали к своим друзьям. И не дай бог кто-то из них зайдет на эту половину.
Дмитрий выругался, пнул дверь ногой — глухой удар отозвался вибрацией во всем теле Елены — и ушел.
Она осталась одна в своем маленьком убежище. Кухня, еще недавно казавшаяся просторной, теперь сжалась до размеров тюремной камеры. Но это была чистая камера. Здесь пахло лимоном и кофе, а не перегаром и потом. Елена встала, на негнущихся ногах подошла к столу и начала механически делать себе бутерброд. Руки дрожали, нож соскальзывал с ветчины.
За стеной начался ад. Включили телевизор на полную громкость — рев стадиона смешался с криками гостей. — Давай, наливай! За встречу! — А где открывашка? Да дай сюда, я об стол открою! — Опа! Потекла, зараза! Салфетку дай! — Да какая салфетка, рукавом вытри, не барышня!
Елена зажмурилась. Она физически ощущала, как пивная пена заливает полированную тумбу под телевизором, как жирные крошки от чипсов падают на ковер с высоким ворсом, который она пылесосила сегодня утром. Каждый звук удара, каждый громкий смех отзывался в ней болью, словно они топтали не пол, а её саму. Она была в осаде. И враг не собирался уходить, пока не разрушит всё до основания.
Дмитрий вернулся к двери через десять минут. Видимо, отсутствие ножей и стаканов стало проблемой.
— Лена, — его голос стал жалобным, просительным. — Ну дай хоть ножи. Мы рыбу руками рвем, неудобно. И стаканов нет, из горла пьем, как алкаши. Ну будь человеком.
— Пейте из горла, — равнодушно ответила она, откусывая бутерброд. Аппетита не было, но она заставила себя есть назло ему. — Вы и есть алкаши. Ножи вам не нужны. Вы же звери, вот и жрите как звери.
— Ну ты и сука… — выдохнул Дмитрий с той стороны. — Ладно. Я тебе это припомню. Сама потом убирать будешь, раз такая принципиальная.
Он ушел, и вскоре из гостиной донеслось громкое «Го-о-о-л!» (или что-то похожее на радостный вой), от которого задрожали стекла в кухонном окне. Вечеринка набирала обороты, и Елена понимала: самое страшное еще впереди. Её идеальный мир рушился под звуки футбольного марша.
За стеной кухни бушевал ураган. Сначала это был просто шум работающего телевизора, но по мере того, как пустели пивные ящики, к голосу комментатора добавился многоголосый, пьяный рев. Квартира, казалось, вибрировала от переизбытка тестостерона и глупости. Елена сидела на жестком табурете, глядя на остывший чай, и чувствовала себя заложницей в собственном доме. Каждый раз, когда из гостиной доносился очередной взрыв хохота или глухой удар чего-то тяжелого об пол, её сердце пропускало удар. Она знала каждый сантиметр этого пола. Она знала, сколько стоит каждая царапина на ламинате.
Внезапно к запаху дешевого пива примешалось что-то еще. Тонкая, едкая струйка сизого дыма поползла из-под двери, извиваясь, как змея. Елена принюхалась и замерла. Сигареты. Они курили в квартире. Дмитрий клятвенно обещал, что курить будут только на общем балконе в подъезде, даже не на лоджии. Но обещания мужа, видимо, растворились в алкоголе быстрее, чем сахар в кипятке.
— Ну нет, — прошептала она, вставая.
В этот момент из гостиной раздался грохот, перекрывший даже рев стадиона. Звук был такой, словно рухнул шкаф. Затем — звон разбитого стекла, матерная брань и испуганное: «Ох ты ж, е-мое!». Гул голосов на секунду стих, сменившись невнятным бормотанием и суетой.
Елена рывком открыла дверь кухни. То, что она увидела, заставило её на секунду забыть, как дышать.
Коридор, её светлый, воздушный коридор, превратился в свалку. Куртки, которые гости, видимо, поленились повесить на плечики, валялись бесформенной кучей прямо на полу, вперемешку с грязной обувью. Кто-то, проходя мимо, вытер жирную руку о белые обои — отчетливый пятерной след лоснился в свете галогеновых ламп, как клеймо позора.
Но настоящий ад творился в гостиной.
Елена сделала несколько шагов и застыла в проеме, не в силах переступить невидимую черту, отделяющую её прошлую жизнь от этого кошмара. В комнате стоял густой туман от сигаретного дыма — курили прямо здесь, стряхивая пепел в пустые банки из-под пива и, судя по серым пятнам на ковре, просто на пол. Двадцать мужчин занимали всё свободное пространство. Кто-то сидел на подлокотниках, кто-то развалился на полу, опираясь спиной о свежевыкрашенные стены.
В центре этого бедлама, словно раненое животное, стоял её диван. Тот самый, бежевый, велюровый, который они ждали под заказ три месяца.
На его светлой обивке расплывалось огромное, безобразное темное пятно. Оно пульсировало, впитываясь в дорогую ткань, расползаясь темными щупальцами. Рядом валялась опрокинутая двухлитровая бутылка темного пива, из которой все еще вытекала пенистая жижа, смешиваясь с раздавленными чипсами и рыбьей чешуей. Кто-то в прыжке радости или гнева задел импровизированный стол из коробок, и вся эта жирная, липкая масса рухнула прямо на диван.
— Опа, хозяйка нарисовалась, — пьяно хихикнул какой-то мужик с расстегнутой рубашкой, заметив Елену.
Дмитрий, стоявший у телевизора с пультом в одной руке и надкусанным куском рыбы в другой, резко обернулся. Его лицо было красным, глаза мутными и злыми. Увидев жену, которая смотрела на испорченный диван так, словно там лежал труп, он не испытал ни стыда, ни раскаяния. Наоборот, её появление вызвало у него приступ агрессии — защитной реакции пьяного человека, который понимает, что накосячил, но признавать это не собирается.
— Чего вышла? — рявкнул он, перекрывая шум матча. — Сказано же было — сиди в комнате! Сглазила нам гол, ведьма!
Елена медленно перевела взгляд с пятна на мужа. В её глазах не было слез. Там была пустота, страшная и холодная, как арктическая пустыня.
— Вы испортили диван, — произнесла она голосом, лишенным эмоций. — И вы курите в комнате.
— Да заткнись ты со своим диваном! — Дмитрий швырнул рыбный хвост на пол. — У людей праздник! Финал! А ты ходишь тут с кислой рожей, настроение портишь! Подумаешь, пятно! Химчистку вызовем, отмоют твою тряпку! Нечего было покупать такой маркий, я тебе говорил! Сама виновата!
— Сама виновата? — переспросила Елена, делая шаг вперед. Хруст чипсов под ногой прозвучал как выстрел. — Я виновата, что ты превратил наш дом в хлев?
— Слышь, Димон, может, мы пойдем? — неуверенно подал голос один из гостей, «Колян с работы», глядя на перекошенное лицо хозяйки. — Как-то неудобно…
— Сидеть! — заорал Дмитрий, чувствуя, как уходит его авторитет. — Никто никуда не пойдет! Это мой дом! Я здесь хозяин! А эта… — он небрежно махнул рукой в сторону Елены, — эта пусть идет обратно на кухню и не отсвечивает. Иначе я за себя не ручаюсь.
Он сделал угрожающий шаг к ней, нависая всем своим грузным, потным телом. От него разило смесью перегара, лука и дешевого табака. Это был не тот человек, с которым она клеила обои и выбирала шторы. Это было чужое, враждебное существо, захватившее её территорию.
— Вали отсюда, Лена, — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Не позорь меня перед пацанами. Если ты сейчас начнешь истерику, я этот диван вообще в окно выкину. Вместе с тобой. Поняла?
Елена смотрела на него, и в её голове что-то щелкнуло. Последний пазл сложился. Она увидела не просто пятно на диване. Она увидела пятно на всей своей жизни. Вся эта грязь, этот запах, эти чужие, равнодушные люди, топчущие её уют, и муж, который готов унизить её ради одобрения толпы — всё это больше не имело права на существование.
— Я поняла, Дима, — тихо сказала она. — Ты прав. Химчистка тут не поможет. Тут нужно выжигать напалмом.
Она развернулась и пошла обратно на кухню, но не закрыла дверь. Она шла медленно, с прямой спиной, чувствуя на себе десятки липких взглядов.
— Во дает баба, — хохотнул кто-то вслед. — Димон, ты её выдрессировал, конечно. Моя бы уже скалкой убила.
— А то! Знай наших! — гордо гаркнул Дмитрий и, потеряв интерес к жене, снова повернулся к экрану. — Давай, наливай! Штрафную за пропущенный!
Елена вошла на кухню. Её руки больше не дрожали. Она подошла к раковине, где стояло пластиковое ведро с грязной, серой водой, оставшейся после того, как она мыла пол в прихожей перед их приходом. Вода была мутной, с песком и химией. Она взяла ведро за ручку. Оно было тяжелым, но сейчас эта тяжесть казалась ей приятной. Это была тяжесть аргумента.
Она не стала запираться. Время переговоров закончилось. Началось время действий.
Елена вошла в комнату в тот самый момент, когда комментатор захлебывался восторгом от опасного момента у ворот, а двадцать глоток ревели в унисон, сотрясая стены. Она шла медленно, держа перед собой тяжелое пластиковое ведро обеими руками, словно несла драгоценный дар к алтарю. Вода в ведре была мутно-серой, с плавающими комками пыли, волосами и остатками едкого моющего средства. Это была квинтэссенция грязи, которую она вымывала из этого дома, чтобы сделать его чистым. Теперь она возвращала её обратно.
Никто не заметил её появления. Все взгляды были прикованы к огромной плазме. Дмитрий, вскочивший с дивана, размахивал руками, проливая пиво из банки на пол, и орал: «Давай! Бей, кривоногий!».
Елена подошла к журнальному столику, заваленному горами объедков, пустыми банками и телефонами гостей. Она остановилась так, что закрыла собой часть экрана.
— Эй! Ты че встала?! Отойди! — заорал кто-то сбоку.
Дмитрий обернулся, его лицо исказилось от ярости. — Лена! Я тебе что сказал?! Пошла вон отсюда! Ты совсем страх потеряла?!
— Я потеряла не страх, Дима, — спокойно произнесла она, глядя ему прямо в налитые кровью глаза. — Я потеряла брезгливость.
Она не стала размахиваться. Она просто перевернула ведро над центром стола.
Поток грязной, вонючей жижи обрушился вниз с тяжелым, чавкающим звуком. Вода ударилась о столешницу, разбрызгиваясь фонтаном во все стороны. Она накрыла телефоны, залила чипсы, превратив их в оранжевое месиво, и хлестнула по ногам сидящих рядом гостей. Серый поток стек на пол, мгновенно впитываясь в светлый ворс ковра, расползаясь огромной, уродливой лужей, которая тут же смешалась с пивными пятнами.
В комнате повисла звенящая тишина. Даже телевизор, казалось, притих. Двадцать мужиков замерли, глядя на то, как грязная вода капает с края стола на колени «Коляна с работы».
— Ты... ты че натворила, дура?! — взвизгнул Дмитрий. Его голос сорвался на фальцет. Он смотрел на свой новый айфон, плавающий в луже с окурками.
Елена опустила пустое ведро на пол. Глухой стук пластика прозвучал как финальный гонг.
— Ты хотел свинарник? — спросила она, вытирая мокрые руки о джинсы. — Получай. Теперь всё соответствует. Гости, хозяин и обстановка. Гармония.
Первым опомнился сосед. Он молча встал, брезгливо отряхнул мокрые брюки и направился к выходу. — Димон, извини, но это перебор. Я домой.
За ним потянулись остальные. Атмосфера праздника была уничтожена одним движением. Никто не хотел оставаться в эпицентре семейной катастрофы, да еще и в мокрой одежде. — Да вы чего, мужики?! Стойте! — Дмитрий метался между гостями и женой, пытаясь спасти остатки вечера. — Это она случайно! У неё нервы! Сейчас уберем! Матч же не кончился!
— Да пошел ты, Димон, — буркнул кто-то из коридора. — Разбирайся со своей психопаткой сам. Телефон мне, кстати, оплатишь.
Хлопнула входная дверь. Потом еще раз. И еще. Через две минуты в квартире остались только они двое и гудящий телевизор, который продолжал транслировать чужую радость в разрушенный дом.
Дмитрий стоял посреди разгромленной гостиной, сжимая кулаки. Его трясло. Он медленно повернулся к Елене, которая стояла у окна и смотрела на улицу.
— Ты довольна? — прохрипел он. — Ты довольна, тварь? Ты меня перед всеми опустила! Ты понимаешь, что ты наделала? Ты уничтожила мой авторитет! Люди теперь будут считать меня тряпкой, у которого жена — буйнопомешанная!
Он пнул ногой пустую банку, и та с грохотом отлетела в стену, оставив на свежей краске вмятину.
— Авторитет? — Елена обернулась. Её лицо было пугающе спокойным. — Твой авторитет стоит ровно столько же, сколько эта грязная вода. Ты привел в наш дом стадо, которое насрало мне в душу. А теперь ты переживаешь, что они подумают?
— Это мой дом! — заорал Дмитрий, подступая к ней вплотную. — Мой! Я за него плачу! Я тут решаю! А ты здесь никто! Ты должна была сидеть тихо и молчать в тряпочку!
— Был твой, — кивнула Елена, обводя взглядом комнату: залитый помоями ковер, пятна на диване, горы мусора. — Забирай. Вместе с этим запахом, с этой грязью и с этими пятнами. Это теперь твоя среда обитания. Ты же этого хотел? Чтобы было «просто», «по-мужски», без «загонов»? Наслаждайся.
Она прошла мимо него, намеренно задев плечом. Дмитрий дернулся, хотел схватить её за руку, но в последний момент отдернул ладонь, словно обжегся о лед её взгляда.
— Ты куда собралась? — рявкнул он ей в спину. — Убирать кто это будет?! Я сказал, быстро взяла тряпку!
Елена остановилась в дверях.
— Убирать будешь ты, Дима. Или жить в этом. Мне всё равно. Я не нанималась в уборщицы в хлев.
— Если ты сейчас уйдешь, — прошипел он, — назад дороги не будет. Я замки сменю. Вещи твои выкину. Ты поняла меня?
Елена усмехнулась. Это была сухая, горькая усмешка человека, который только что сбросил с плеч бетонную плиту.
— Да меняй. Хоть сожги здесь всё. Этот ремонт, этот диван, эти стены — они уже мертвые. Ты всё убил сегодня вечером. Вместе с моим уважением к тебе.
Она вышла в коридор, сняла с вешалки пальто и надела ботинки. Дмитрий выбежал за ней, красный, потный, жалкий в своей бессильной ялости.
— Ты пожалеешь! — кричал он, пока она открывала дверь. — Приползешь еще! Кому ты нужна такая, истеричка старая!
— Не ори, Дима, — она открыла дверь. — Соседи услышат. Хотя им уже всё равно. Ты показал им, кто ты есть на самом деле.
Елена шагнула на лестничную клетку и, не оборачиваясь, с силой захлопнула за собой дверь. Грохот эхом разнесся по подъезду, ставя жирную точку в истории их идеального ремонта. В квартире, за запертой дверью, Дмитрий остался один посреди грязной лужи, вдыхая запах прокисшего пива и собственного поражения. Из комнаты доносился голос комментатора: «Финальный свисток! Игра окончена!»…