Суббота началась с того, что Лариса приехала никакая. Муж опять без работы, сыну переводи деньги, на работе одни идиоты. Пальто расстёгнуто, помада на зубах – она влетела в прихожую и с порога:
– Мам, ну у тебя бардак. Зачем ты нас сорвала?
Антонина оглянулась от плиты:
– Я не срывала. Я просила помочь шкаф разобрать. Сама не могу – спина.
– Господи, опять шкаф. Ты в него вообще не лазишь, ну лежало бы и лежало. Дай хоть чаю.
Через полчаса подтянулась Таня. Спокойная, в старом пуховике, с пакетом. Молча разулась, поставила на стол кефир и творог.
– Мам, ты завтракала?
– Да как-то…
– Ну понятно. Садись, поешь. Лариса, ты будешь?
– Я на диете. И вообще, давайте быстрее, у меня ещё дела.
Катя прибежала без звонка. В мокрых кроссовках, с мусорным пакетом.
– Ба, я по дороге твой мусор вынесу. Там опять пакеты скопились.
– Ой, Катюш, да я сама…
– Ты сама третий день обещаешь. Я вынесу, не спорь. А это вам, – она сунула бабушке шоколадку. – Только не говори, что у тебя диабет, я взяла без сахара.
Лариса фыркнула в телефоне. Таня вздохнула.
Разобрали полки. Старое постельное отложили соседке Зое, коробки из-под обуви выкинули, банки перетряхнули. Катя без слов залезла на табуретку, протёрла антресоли. Лариса больше сидела на диване и руководила:
– Это выбросить. Это тоже. Тань, ты куда эту дрянь суёшь? Мам, ну зачем тебе двадцать полотенец?
– Это хорошие полотенца. Вафельные.
– Кому нужны твои вафельные? Вон, Катьке отдай, она как раз в общаге живёт.
– Я не в общаге, – буркнула Катя, не оборачиваясь. – Я квартиру снимаю.
– Ой, ну какая разница. Всё равно беднота.
Таня дёрнулась:
– Лар, ты что несёшь?
– А что? Я правду говорю. Снимает угол, а туда же – шоколадки носит. Себе бы лучше купила.
Катя промолчала, только тряпкой по полке сильнее шоркнула.
Антонина чувствовала, как внутри нарастает глухое раздражение. Она отошла на кухню, поставила чайник. Надо было успокоиться. Лариса всегда такая – с детства язык как помело. Мать терпела.
А потом услышала.
Дверь в комнату была прикрыта, но в старой хрущёвке стены – бумага.
– Ларис, ты чего делаешь? – голос Тани, приглушённый.
– Смотрю. О! Шкатулка. Помнишь? Мамина. Я её сто лет не видела.
– Положи на место.
– Сейчас. Тань, гляди – серьги наши старые, цепочка, кольцо. О, вот это кольцо красное – я его с детства помню. Мать его всегда прятала.
– Ну и положи.
– Слушай, давай сейчас поделим, пока она не передумала. Мать сегодня добрая, сама всё вытащила. А завтра опять: «это память, это я ещё надену». Наденет она, в поликлинику под капельницу!
– Ты с ума сошла? Мать на кухне.
– И что? Я не чужое беру. Моё право как дочери. Сейчас спокойно разложим, и всё. Ты себе цепочку забери, а мне кольцо.
– Ларис, я не буду…
– Ой, началось. Тань, не будь дурой. Видишь же, Катька крутится. Картошку принесла, мусор выносит. Мать тает. Не сегодня-завтра эта дура всё ей и оставит: и квартиру, и украшения.
– Прекрати.
– А что прекрати? Я правду говорю. Все эти «я бабулечке помогу, я бабулечку люблю» – понятно зачем. Квартира-то у бабки двухкомнатная. В Москве за такие сейчас миллионы дают. Думаешь, Катька просто так банки моет? Ждёт, когда бабка завещание перепишет.
– Лариса!
– А ты как думала? Мать у нас добрая, но старая. Ей Катька мозги запудрит – и привет. Нам с тобой шиш останется. Надо сейчас хоть украшения раздербанить, пока не поздно. Где браслет, кстати? Был такой, с пластинкой золотой. Я его не вижу.
– Не знаю я про браслет. Убери шкатулку.
– Да подожди ты. Я серьёзно. Я тут старшая, между прочим. Я должна позаботиться. Ты, если хочешь, можешь цепочку взять, а кольцо – моё. И серьги я себе заберу. Катьке ничего не дадим, пусть не надеется.
На кухне Антонина стояла, сжимая в пальцах чайный пакетик. Чайник вскипел и отключился, она не слышала. В ушах шумело.
Девочка. Её Лариса. Сорок восемь лет, взрослая баба, мать двоих детей. А говорит – как крыса. «Поделим, пока не передумала». И Катьку грязью поливает. Катьку, которая единственная к ней приходит не за деньгами. Которая в прошлом году, когда Антонина упала и лежала на полу до вечера, приехала первая. Входную дверь выбивала участковым. Лариса тогда трубку не взяла – у неё совещание. Таня была в командировке.
А сейчас Лариса сидит и перебирает её кольца, как на барахолке.
Антонина очень тихо, чтобы не звякнуть, открыла ящик комода на кухне. Там, под старыми полотенцами, лежала папка. В папке – два конверта. Первый, старый, она составила пять лет назад у нотариуса. Квартира – пополам, украшения – дочерям, Кате – немного денег. Стандартно. По справедливости.
Второй, новый – месяц назад. Когда Лариса в очередной раз не приехала, а Таня сказала: «Мам, извини, работы много, Катюша заскочит». И Катя заскочила.
Антонина достала второй конверт. Взвесила в руке. Развернулась и пошла в комнату.
Лариса сидела на диване, шкатулка на коленях. Красное кольцо уже на пальце – примеряла. Таня стояла у окна с лицом красным и виноватым. Кати в комнате не было – она ещё возилась в ванной, мыла руки.
Антонина остановилась в дверях.
– Мам! – Лариса вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. – Ой, а мы тут смотрим… Ты ж сама достала.
– Смотрю, не только смотришь. Примеряешь.
– Ну и что? Я ж не чужая. Ты что, против?
Антонина не ответила. Она подошла к столу и положила конверт.
– Вот.
– Что это?
– Завещание.
Лариса замерла. Таня побледнела.
– В каком смысле завещание? – Лариса сунула кольцо обратно в шкатулку, как будто та стала горячей. – Ты зачем нам его суёшь?
– Вы хотели делить. Вот и делите. Только не кольца, а всё. Квартиру, счета, украшения. Там всё написано.
– Мам, ты что, обиделась? – Таня шагнула к ней. – Мы же просто разговаривали…
– Я слышала, как вы разговаривали, – Антонина говорила спокойно, но внутри у неё всё кипело. – Лариса предложила делить сейчас, пока я не передумала. Вот я не передумала. Я уже передумала месяц назад.
Лариса побелела.
– Ты подслушивала?
– А ты боялась, что услышу? В моём доме я ничего не подслушиваю. Вы орали так, что соседи слышат.
– Мам, это недоразумение…
– Читай давай. Открывай конверт.
Лариса вскрыла бумагу. Пробежала глазами. Лицо пошло красными пятнами.
– Что это? Что это за херня?! – она вскочила. – Квартира – Кате?! Ты совсем сбрендила?!
Таня выхватила бумагу. У неё задрожали руки.
– Мам… Это правда?
– Правда. Там подпись нотариуса, печать. Всё честно. Квартира – Екатерине Дмитриевне, моей внучке. Вам, дочерям, счёт в банке – там сорок тысяч на двоих. Поделите, как хотели. Украшения – по описи: Ларисе – кольцо красное, Татьяне – цепочку. Остальное – Кате.
– Да пошла ты! – Лариса швырнула конверт на диван. – Значит, я плохая?! Я всю жизнь на тебя горбатилась! У тебя, между прочим, давление, когда я тебе врача вызывала? А? Когда Витька твой пил, кто тебя с ним разнимал? Я! Я в шестнадцать лет тебя от него оттаскивала, а ты сейчас так?! Катя тебе мусор вынесла – и святая?!
Антонина медленно покачала головой.
– Ты вспомнила Витьку. Хорошо, Лара, давай вспомним. Когда ты меня оттаскивала, тебе было шестнадцать, да. А через год ты ушла из дома и не звонила по полгода. Восемнадцать лет тебе было – я тебе квартиру снимала, деньги возила. Институт тебе оплачивала, пока твой отец пропивал всё. Я горбатилась на вас троих. А сейчас ты пришла делить мои кольца.
– Я не делить! Я… я подумала просто.
– Ты сказала: «поделим сейчас, пока она не передумала». Ты сказала: «Катька крутится ради квартиры». Ты сказала, что я старая дура, которой мозги пудрят. Ты это сказала. Я слышала.
Лариса замерла с открытым ртом.
В дверях появилась Катя. Мокрая, с закатанными рукавами, в руке – старая тряпка.
– Ба, что тут у вас?
– А, явилась! – Лариса резко обернулась к ней. – Поздравляю! Квартиру отхватила! Дешёвыми шоколадками и мусорными пакетами. Умница. Далеко пойдёшь.
Катя уставилась на неё, потом перевела взгляд на Таню, на бабушку, на бумагу в Таниных руках.
– Вы о чём? Какая квартира?
– Вот, читай, – Таня протянула ей завещание. Голос у неё был глухой, усталый. – Бабушка тебе всё оставила. Нам с Ларой – по шишу.
Катя взяла бумагу. Прочитала. Лицо у неё вытянулось.
– Ба… ты зачем? – она подошла к Антонине. – Ты с ума сошла? Я не просила.
– Знаю, что не просила. Поэтому и отдала.
– Но это же неправильно! – Катя почти крикнула. – У тебя дети есть! Тётя Лариса, мама! Как я одна всё заберу? Я не возьму! Даже не думай!
– Возьмёшь, – отрезала Антонина. – Или думаешь, я для неё старалась? – она кивнула на Ларису. – Чтобы она через год всё продала и потратила на своего мужа-бездельника? Или чтобы Таня отдала свою долю Ларисе, лишь бы та не орала? Знаю я вас.
– Ах так?! – Лариса схватила сумку. – Ну и отлично! Оставайся со своей золотой внучкой! Пусть она тебе горшки выносит, раз я такая плохая! Но учти, мать, когда ты сляжешь – я к тебе не приду! Пусть Катька тебя обмывает и с ложки кормит! Посмотрим, сколько её хватит!
– Ларис, прекрати, – тихо сказала Таня. – Ты что несёшь.
– А ты вообще молчи! – Лариса ткнула в неё пальцем. – Размазня! Всю жизнь в рот воды набрала, а теперь дочка квартиру получила, а ты в пролёте! Довольна? Мать и тебя обвела вокруг пальца!
Таня опустилась на стул. Закрыла лицо ладонями.
– Я не в пролёте, – сказала она глухо. – Квартира не моя. Хозяйка что хочет, то и делает. Я сама виновата.
– Чем?! Чем ты-то виновата?!
– Тем. Что молчала. Когда ты говорила про Катю гадости. Я соглашалась молча. А она – моя дочь.
В комнате стало очень тихо. Катя стояла у двери и кусала губу.
Антонина подошла к столу, взяла шкатулку. Достала из неё маленький ситцевый мешочек.
– Лариса. Ты искала браслет. Вот он.
Она высыпала на ладонь тонкую золотую цепочку с пластинкой.
– Этот браслет мне подарили, когда родилась Катя. Я сразу решила: ей отдам. Не вам. Потому что у каждой из вас было что-то своё. Тебе, Лара, – серьги от бабушки. Ты их продала, когда муж машину разбил. Не мне судить. Тане – кольцо с бирюзой, ты его потеряла. Тоже бывает. Но браслет – Катин. Я это давно решила. Я не за красивые глаза его отдаю. Я отдаю его за то, что она, – голос Антонины дрогнул, – она единственная, кто не спрашивает, что ей за это будет.
– Да пошла ты со своим браслетом! – Лариса дёрнулась к двери, но остановилась. – Только знай, мать: после этого ты для меня умерла. Слышишь? Умерла. Поняла?
– Поняла, – сказала Антонина. – Я умерла, когда ты сказала: «поделим, пока не передумала». Ещё там, на кухне.
Лариса смотрела на неё секунду. Потом, ничего не добавив, вышла в прихожую. Хлопнула входная дверь. Затрясся старый шкаф.
Таня сидела и плакала без слёз – просто плечи тряслись.
Катя подошла к бабушке, взяла за руку.
– Ба, я правда не возьму квартиру. Давай перепишем обратно. Я серьёзно.
– Не надо. Я так хочу.
– Но тётя Лариса же теперь…
– А что тётя Лариса? – Антонина усмехнулась горько. – Она успокоится. И придёт. Не через месяц, так через год. Когда деньги кончатся. Только встречать я её буду иначе.
Катя покачала головой.
– Ты не жестокая, ба. Ты просто обиделась.
– Обиделась, – согласилась Антонина. – А ещё я устала. Я всю жизнь думала, что дети – это святое. Что они сами поймут. А они ничего не поняли. Ни-че-го.
Таня подняла голову.
– Мам, я… я не такая. Честно. Я не ради квартиры. Просто…
– Просто молчала. Знаю. Знаешь что, дочка? Иногда молчание – это тоже выбор. Ты выбрала не ссориться. И просрала всё.
– Мама!
– А ты как думала? Хочешь мира – будь готова, что тебя с дерьмом смешают. Так, как сегодня.
Таня заплакала уже вслух.
Катя подошла к матери, обняла её за плечи.
– Мам, прекрати. Всё нормально. Ругаться не надо.
– Да что нормально?! Катя, ты понимаешь, что теперь между нами война?! Что Лариса нас возненавидит?!
– Она и так нас не любила, – тихо сказала Катя. – Только повода не было.
Антонина посмотрела на неё долгим взглядом.
– Вот именно. Повода не было.
Она положила браслет на стол.
– Забирай. И не спорь.
– Ба…
– Бери. Это не за квартиру. Это за то, что ты меня не делишь.
Катя взяла браслет. Холодный металл обжёг ладонь.
Вечером Таня с Катей ушли домой. Антонина закрыла дверь, задвинула щеколду. Подошла к комоду, взяла старый, первый конверт с завещанием. Порвала его на мелкие кусочки и выкинула в ведро.
Второй конверт убрала обратно в папку. Не завещание даже – приговор. Её личный.
Поздно вечером, когда в доме стало тихо, она села на кухне, налила себе холодного чаю и вдруг улыбнулась – первый раз за день.
Никто не вспомнил про шкаф. Полки остались неразобранными. На столе сиротливо стояла шкатулка с кольцами, кроме того, красного, которое Лариса забыла второпях. Антонина взяла его, покрутила в пальцах, надела на мизинец. Посидела, посмотрела. Сняла, положила в жестянку с пуговицами. Стекло, сплав, рыночная дешёвка. Которую дочь считала рубином.
Так и живём, подумала она. Всю жизнь друг другу показываем одно, а думаем другое. А потом удивляемся, что правда рвётся, как старые обои.
И пошла мыть чашку. Завтра Катя придёт. Надо купить нормальной картошки, а то начнёт опять ворчать, что бабушка голодная. А Лариса… Лариса позвонит. Не сейчас. Потом. И тогда Антонина ей скажет: «Приезжай. Только без разговоров про наследство. И красное кольцо своё забери. Оно тебе идёт». И, может, впервые за долгое время они поговорят не о деньгах. А может, и нет.
Но сегодня она ничего менять не стала. Шкатулка стояла на столе, открытая. И мать не стала её прятать.