Дедушка умер в марте. Он был странным человеком — молчаливым, замкнутым, вечно что-то мастерил в сарае. Родственники его недолюбливали. «Старый скряга», — говорила тётя Алла, моя мамина сестра. «Всю жизнь копил неизвестно что и неизвестно зачем», — вторил дядя Женя. Я дедушку любила. Он был единственным, кто разговаривал со мной всерьёз, когда я была ребёнком. Он научил меня строгать дерево и рассказал, что луна на самом деле не светит, а отражает.
На оглашении завещания в маленьком кабинете нотариуса собралась вся родня. Тётя Алла, дядя Женя, двоюродная сестра Марина — все с нетерпением ждали, сколько достанется каждому. Дедушка владел старым домом в селе, участком земли, гаражом. Я слышала, что у него ещё были сбережения — правда, никто не знал какие.
Нотариус открыл папку и начал читать:
— «Я, Борисов Иван Петрович, завещаю всё своё имущество: дом, земельный участок, гараж и все сбережения — моей внучке, Полине Андреевне».
Тишина. Потом — взрыв.
— Что?! — тётя Алла вскочила. — Это подделка! Этого не может быть! Он был не в себе последние годы! Я буду оспаривать!
— Поддерживаю, — кивнул дядя Женя. — Старик явно был не в своём уме.
Нотариус спокойно снял очки.
— Завещание заверено два года назад. Иван Петрович прошёл психиатрическое освидетельствование по собственной инициативе. Суд не примет ваши претензии.
— Это мы ещё посмотрим! — тётя Алла схватила сумку и вылетела из кабинета. Остальные потянулись за ней, бросая на меня гневные взгляды.
Я осталась одна. С завещанием в руках и полным непониманием, что со всем этим делать.
Через неделю я поехала в село. Дом деда стоял на краю деревни, у леса. Старый, деревянный, с резными наличниками. Внутри пахло сухими травами и столярным клеем. Я ходила по комнатам, трогала вещи, вспоминала детство. Всё было как прежде. Кроме одного — на чердаке, куда дедушка никогда не пускал меня ребёнком.
Я полезла на чердак. Там было пыльно, темно, пахло старой бумагой. В углу, за грудой ящиков, я нашла то, что искала всю жизнь, сама того не зная. Зеркало. Высокое, в тяжёлой раме, потемневшее от времени. Я подошла ближе и увидела, что на стекле выцарапаны слова.
«Смотри глубже. Ключ внутри».
Ключ внутри? Я потрогала раму. Она была цельной. Я заглянула за зеркало — ничего. Я уже хотела спускаться, когда заметила, что стекло немного отходит от рамы. Я поддела его ножом и вытащила.
За стеклом лежал конверт. Пожелтевший, перевязанный бечёвкой. Внутри — пачка писем. И фотография. На ней — молодая женщина с тёмными волосами и грустной улыбкой. На обороте надпись: «Маруся. 1947 год».
Маруся? Это не моя бабушка. Мою бабушку звали Валентина. Она умерла, когда мне было пять. Я помню её смутно — полная, седая, добрая. А эта женщина — совсем другая. Кто она?
Я начала читать письма. Это была переписка деда с Марусей. Вернее, его письма к ней. Он писал их много лет. И никогда не отправлял.
Из писем я узнала историю. Маруся была его первой любовью. Они познакомились после войны, в сорок шестом. Он служил, она работала в госпитале. Они хотели пожениться. Но родители Маруси были против — жених без образования, без жилья, без перспектив. Они выдали её за другого.
Дед уехал в эту деревню, построил дом и прожил в нём всю жизнь. Он женился на Валентине — по расчёту, без любви. Детей у них не было — моя мама была приёмной. Но всю жизнь он помнил Марусю. Писал ей письма, которые она никогда не получала. И хранил её фотографию за зеркалом.
В последнем письме была короткая приписка:
«Если ты это читаешь, Полина, меня уже нет. Дом — твой. Но не ради дома я это сделал. А ради этой истории. Ты всегда любила слушать мои рассказы. Вот тебе последний. Самая большая тайна моей жизни — это любовь. Я не сохранил её, но я её запомнил. Запомни и ты».
Я спустилась с чердака и села на крыльцо. Солнце садилось за лес. Где-то далеко лаяли собаки.
Тётя Алла так и не оспорила завещание. Дом я оставила себе. Сделала ремонт и иногда приезжаю — отдохнуть от города. Зеркало висит на прежнем месте. Фотография Маруси — в рамке, на комоде.
Я никому не рассказала эту историю. Кроме вас.