Телефон звякнул, когда Лера вышла в туалет.
Я не хотел брать трубку — незнакомый номер, одиннадцать вечера, пятница. Но он звякнул снова, настырно, и я смахнул зелёную полоску.
— Алло.
— Вадим? — голос молодой, с ломкой хрипотцой. — Это Рома. Фамилию мою она тебе вряд ли называла. А вот имя, может, и слышал. Хотя — вряд ли. Я тот, с кем твоя Лера спит последние полгода.
В ухе зашумело, как на плохой междугородней связи. Я промолчал.
— Не веришь? Сейчас скину переписку. И фотки. И видео. Хотя видео я тебе, блин, скидывать не буду, я там лицом светить не хочу. Но переписку — лови.
Гудок.
И почти сразу — в мессенджер посыпались скрины. Белые облачка сообщений. «Скучаю». «Когда увидимся». «Муж ушёл». И ответы — её. Её слова. Её смайлики. Её голое тело в зеркале гостиничного номера, я узнал номер — сетевой отель на выезде из города, она там останавливалась с подругами в прошлом сентябре. Мне тоже присылала фото оттуда, но только не такого характера.
Я положил телефон.
Когда Лера вышла из туалета, вытирая руки о джинсы, я сказал:
— Сядь.
Она села. Улыбка ещё держалась на лице — но уже неуверенная, как бумажка на ветру.
— Что случилось?
Я развернул телефон к ней.
Первые три секунды она просто смотрела. Потом рот приоткрылся, потом захлопнулся. Пальцы побежали по скатерти, сминая край.
— Вади-им… — выдохнула она.
— Молчи. Просто — молчи, Лера.
Я сказал это тихо. Очень тихо. Строители знают: когда прораб переходит на шёпот, пора разбегаться.
Мы женаты четыре года. Познакомились на отдыхе, оказалось, что из одного города. Я тогда был прорабом на крупном объекте, она — администратором в салоне. Весёлая, лёгкая, смеётся с запрокинутой головой. Всё как полагается: конфеты, цветы, совместный отпуск в Крыму, где я впервые подумал: «Вот с этой — до конца».
Свадьбу играли по-человечески: без пафоса, человек тридцать, шатёр на берегу. Потом переезд ко мне (родители купили мне квартиру) , планы на детей — «вот ещё чуть-чуть, на ноги встанем». Я вставал. Она вставала. И поначалу всё было — живое.
А потом оно как-то выдохлось.
Не сразу. Не вдруг. Как краска выцветает — вроде ещё вчера яркая, а сегодня уже пыльная, скучная, прикинь.
Особенно последний год. Лера охладела. Я списывал на усталость: у обоих работа, кредиты. Близость стала редкая, механическая — лежи, думай о своём. Она стала задерживаться «у подружек». Я не лез. Хотя что-то уже скреблось внутри — не ревность даже, а такое, знаешь, профессиональное чутьё. Как когда на объекте плита не стучит, а глухо так — и ты понимаешь: пустота.
И вот теперь эта пустота получила имя. Рома.
Она плакала. Сидела, уронив голову на скрещенные руки, и плечи вздрагивали. Волосы рассыпались по столу — я помнил, как любил в них зарываться лицом. Сейчас смотрел на них почти с брезгливостью.
— Как ты могла? — спросил я сипло.
— Я не знаю… Я запуталась. Ты стал холодным. Этот Рома — он просто слушал. Мне казалось…
— Что он тебя слышит? Лера, судя по скринам, он тебя в клубе подцепил, как рыбёшку в пруду. Выпили с тобой и твоей подружкой, слово за слово. А потом ты очухалась в его постели и решила — любовь? Да ты посмотри на скрины! Он там тебе пишет: «Дай полтос до пятницы». Ты ему деньги давала?
Новое всхлипывание. Значит, давала.
Я встал. Прошёлся до окна. За окном — промозглая осень, моросящий дождь, грязные машины. Всё в цвет.
— Ты знаешь, что самое смешное? — сказал я, не оборачиваясь. — Ты продолжала врать. Каждый день. Глядя в глаза. И ты бы врала дальше, если бы Рома сам мне не позвонил. Ему, видимо, надоело ждать, или что-то не поделили. Так?
— Он… он денег просил. Сто тысяч. Я не дала.
Я усмехнулся в стекло. Шантаж. Вот значит до чего дошло.
— Значит, он обиделся и решил всё мне вывалить. Из чувства мести. А, может, просто чтобы мне жизнь сломать. Потому что с тобой ему уже ничего не светило. Так?
Она не ответила. Только всхлипы за спиной стали тише.
— Ладно. У меня к тебе один вопрос.
Я обернулся.
— Ты его любишь?
Пауза. Долгая — секунд десять.
Только капли по стеклу.
— Нет, — прошептала она. — Просто…
— Всё. Достаточно.
Я снял с пальца обручальное кольцо. Положил на стол, рядом с её локтем.
— Теперь слушай внимательно, Лера. Квартира эта — моя. Поэтому сейчас ты встаёшь, собираешь ровно столько вещей, сколько унесёшь за раз, и уходишь. Остальное я вышлю позже, посылкой до востребования. Но ночевать ты здесь больше не будешь. Ни этой ночью, ни следующей, ни через месяц. Поняла?
Она подняла заплаканное лицо. В глазах — неверие пополам с ужасом.
— Куда я пойду?.. У меня же… К маме? Она в области…
— Это не моя забота, — перебил я. — Ты, когда к Роме ездила, успевала придумывать, куда едешь. И сейчас придумай. Я выйду на балкон покурить. Когда вернусь — чтоб духу твоего здесь не было.
Она не двигалась.
— Лера, я серьёзно. Ты знаешь — я слов на ветер не бросаю. Если через час максимум ты ещё здесь, я вынесу твои сумки сам. И выброшу их на лестничную клетку.
Я взял пачку, зажигалку и вышел на балкон. Дверь прикрыл плотно, чтобы не слышать ни всхлипов, ни шороха, ни звука застёгиваемых молний.
Курил и смотрел на город. Ветер трепал мокрые листья в лужах внизу. Четвёртый этаж, спальный район, пятница. У людей вечер, планы, выходные. А у меня вот — эвакуация.
Через сорок минут хлопнула входная дверь. Я обернулся через стекло — в прихожей стояла пустота, только её тапки сиротливо торчали из-под вешалки. Я зашёл, проверил шкафы — половина полок опустела. Ушла. Унесла, что смогла.
Что ж. Так даже лучше.
Я сел на пол в гостиной. Прислонился спиной к стене. И впервые за много часов почувствовал, как отпускает. Не радость, нет. Просто — как домкрат сняли с груди.
Через пару дней я уехал к Димону погостить. Стены давили в своей собственной квартире, слишком много воспоминаний.
Дальше всё пошло быстро, как сход селя.
Димон — здоровенный, бритый, лаконичный — ничего не спрашивал. Просто поставил на стол две кружки, бутылку и сказал:
— Вот пепельница. Диван в твоём распоряжении. Жри что найдёшь. И не кисни, Вадя. Бабы приходят и уходят, а мы с тобой вон Бурдж-Халифу ещё не строили.
Я усмехнулся. Чёрный юмор у Димона был отменный.
Развод прошёл без судов — в загсе, по обоюдному. Лера не спорила, не требовала. Выглядела на той встрече плохо: серая, похудевшая, под глазами синяки. Я видел её всего несколько минут. Молча подписали. И разошлись.
В тот вечер я напился. В первый и единственный раз за всю историю. Димон сидел рядом, молча подливал и слушал, как магнитофон.
— У тебя ж друзья есть какие-то, — выдал я, когда язык уже заплетался. — Скажи… им… что самое паскудное — что они все такие. И что врала вот так, рядом, глаз в глаз. И я верил. Я ведь верил, Димон. Строитель хренов. Думал — семья.
Димон промолчал, только плеснул ещё.
Через три месяца она позвонила.
Я стоял на объекте — ветер, бетонная пыль, гул кранов. На экране высветилось «Лера». Я хотел сбросить, но палец сам провёл по экрану.
— Вадим… — голос чужой и до жути знакомый одновременно. — Нам надо поговорить.
— Ну говори. Только быстрее.
— Я… Я беременна.
Вот тут я замолчал. В ушах свистнуло, как сквозняк в вентканале.
— Месяцев пять уже. Срок от зачатия… в общем, до развода. Так что…
— Так что ты хочешь сказать, что ребёнок мой? — перебил я.
— Я не знаю, Вадим. Честно — не знаю. С Ромой у меня уже давно ничего нет. Я с ним вообще перестала общаться ещё до того, как он тебе позвонил. А с тобой…
— В какое время зачатие?
Она назвала дату — примерно. Я мысленно пересчитал. Да, были у нас в тот период ещё попытки — механические, редкие, но были. Совпадало.
— И что ты хочешь?
— Не знаю, — она почти плакала. — Я просто подумала, что ты должен знать. Если это твой ребёнок… Может, мы…
— Стоп, — обрубил я. — Слушай внимательно, Лера.
Я говорил чётко, как инструктаж на стройке.
— Ты сейчас донашиваешь, рожаешь. Сразу после рождения делаем тест ДНК. Если ребёнок мой — я буду платить алименты. Хорошие алименты, не мрот какой-нибудь. Но жить с тобой я не буду. Ни сейчас, ни через год, ни через десять. Этого не изменить. Что было — то было, а предательства я не прощаю. Я не из тех. И с квартиры не жди ничего — она моя и останется моей, развод это уже зафиксировал. Уяснила?
Молчание.
— Уяснила? — повторил я.
— Да, — тихо.
— Тогда всё. Когда родишь — пиши. Но сразу предупреждаю: без теста даже взглянуть не приду.
И положил трубку.
Димон, который слышал разговор, только покачал головой:
— Вадя, ты прям скала. А если твой?
— А если мой — то у ребёнка будет отец, который платит алименты. А у бабы — бывший муж, который помнит, что она изменяла полгода. Ничего личного. Просто я так решил.
Я снова стал ждать.
Родила она в мае. Уже стояла тёплая погода.
Сообщение пришло на почту: «Мальчик, 3500, 52 см, имя Артём». Я прочитал и отложил. Не ответил. Сердце на долю секунды ёкнуло — всё-таки четыре года вместе, всё-таки когда-то мечтали. Но тут же закаменело опять.
Через неделю я нашёл лабораторию. Договорился. Позвонил Лере — пусть приезжает с ребёнком. Без истерик.
Встретились через месяц в белом коридоре медицинского центра. Она — с коляской, похудевшая, с заострившимися скулами. Я — в рабочей одежде со смены, небритый. Медсестра взяла ватную палочку, мазнула по внутренней стороне щеки Артёма. Ребёнок заплакал.
Лера смотрела на меня с надеждой и страхом сразу. Я старался не смотреть на неё. Слишком много всего. Запах больницы, младенец, которого я вроде и мог бы качать на руках, и её глаза. Нет. Крепись, Вадя.
— Результаты через три дня, — сказала лаборант. — Пришлём на почту.
Я кивнул и ушёл, не прощаясь.
Три дня я пил кофе литрами. Не потому что волновался — волнение растворилось где-то после первой бессонной ночи. Просто кофе — единственное, что поддерживало мой жёсткий, рабочий ритм.
На четвёртый день пришло письмо. Я открыл на телефоне. Пальцы чуть дрогнули — чего скрывать, человек всё-таки, не кирпич.
«Вероятность отцовства: 0,00 %. Исключено».
Закрыл. Убрал телефон в карман.
Поднял глаза к небу — серому, низкому, как стяжка на потолке. Постоял так минуту.
Что я чувствовал — вопрос отдельный. Вообще-то, ничего. Абсолютно пустой бак. А потом, очень медленно, изнутри стало подниматься что-то вроде чёрной горькой усмешки. Освобождение, что ли. Подтвердилось.
Связи у неё с Ромой уже не было, исчез с горизонта, номер поменял. Да и чёрт с ним, не он важен. Важно, что и от него, судя по срокам, ребёнок мог быть. А может, и вовсе от какого-то третьего. Этого я уже не узнаю.
И не хочу.
Я набрал Леру.
— Результаты пришли. Ребёнок не мой.
Молчание — такое длинное, что я засомневался, не оборвалась ли связь.
— Я поняла, — наконец сказала она. Голос сухой, почти безжизненный. — Я почему-то чувствовала. Что не твой.
— Тогда прощай, Лера. Больше не звони.
— Вадим…
— Прощай.
Я нажал «отбой».
Вечером мы сидели с Димоном на его кухне. Пили чай — я решил, что кофе уже перебор. Молчали.
— Слышь, Вадя, — сказал Димон задумчиво, разглядывая трещину в потолке. — А ты… жалеешь о чём-нибудь? Вообще?
Я задумался. Не надолго.
— О том, что верил. Долго верил. Надо было раньше уходить.
— А щас?
— А щас — никак. Щас — жизнь дальше. И она, — я кивнул куда-то в сторону окна, — теперь не моя забота.
Димон хмыкнул:
— Сурово ты. Но по-мужски.
Я ничего не ответил. За окном мело. Строительный сезон ещё не начался — земля мёрзлая, котлованы стоят снежные. Но скоро оттепель. Работа закипит.
Как-то так.
Прошло полгода. Объект сдали досрочно — я снова в бригадирах, работаю весь день, и мне это нравится. Димон со мной, ещё пара ребят.
У себя я сделал косметический ремонт — просто чтобы вытравить запах. Переклеил обои в спальне, сменил мебель. Это моя крепость, и никто её у меня не отнимет.
Лера не звонит. Артём, наверное, растёт. Иногда, очень редко, я думаю: «А если бы ДНК показало другое?» Но так и не решаюсь представить. Может, потому что боюсь, что всё равно бы не смог. А может, потому что уже не важно. Теперь-то уж точно.