Слово «голодранка» прозвучало тихо, почти буднично, между салатом и остывшей картошкой.
Хуже было не слово, а то, что Кира подняла глаза на мать и стала ждать ответа.
Лариса держала половник над кастрюлей. Суп давно стоял на выключенной конфорке, жирные кружочки на поверхности уже затянулись тонкой плёнкой. Из окна тянуло апрельской сыростью, на батарее сохло детское полотенце, а на столе у Раисы Петровны блестел бордовый ноготь, которым она постукивала по краю тарелки.
– Я сразу видела, у приличных людей так не бывает, – сказала свекровь.
Дмитрий резал хлеб.
Крошки падали на клеёнку. Он собирал их ребром ладони, будто в этом сейчас была вся его мужская обязанность. Семён сидел на табуретке, болтал ногами и мазал ложкой сметану по краю тарелки. Кира перестала жевать.
– Мам, – тихо сказала она.
Лариса поставила половник обратно в кастрюлю. Металл стукнул о край глухо, как в пустом подъезде. На правой руке, там, где тонкий шрам от старого ожога тянул кожу, вдруг стало горячо.
– Картошку положить? – спросила она.
Раиса Петровна посмотрела поверх очков. Очки висели на цепочке, ровно на груди, и цепочка чуть подрагивала, когда она говорила.
– Вот видишь, Дима. Ей хоть в глаза скажи, хоть при детях, всё одно. Потому что знает.
– Мама, ну не начинай, – произнёс Дмитрий.
Не поднимая глаз.
Семён перестал болтать ногами. Кира смотрела на мать так внимательно, что Ларисе захотелось закрыть дочери уши ладонями. Не от слова даже. От этой тишины после него.
За окном кто-то смеялся во дворе. Весна только начиналась, под окнами чернел снег, разбитый собачьими следами, и пахло мокрой землёй. На кухне пахло варёной курицей, луком и старым шкафом, куда Раиса Петровна складывала пакеты из магазина. Их было много. Пакеты шуршали всякий раз, когда дверца закрывалась.
Лариса взяла тарелку Киры.
– Доедать будешь?
– Нет.
– Тогда иди умойся.
– А что значит голодранка?
Дмитрий поднял голову. Поздно. У него на нижней губе осталась хлебная крошка, и это было почему-то особенно невыносимо. Лариса посмотрела на неё, не на мужа. Если бы посмотрела на него, могла бы сказать. При детях. При матери. При этой остывшей картошке, которой хватило бы ещё на ужин.
Она не сказала.
– Потом, – ответила Лариса. – Иди.
Кира сползла со стула. Стул скрипнул так резко, что Семён вздрогнул и уронил ложку. Ложка ударилась о плитку, покатилась под стол, и никто не наклонился её поднять.
Раиса Петровна усмехнулась.
– Вот это воспитание. Вечно потом.
Лариса повернулась к раковине. Вода пошла тонкой ржавой струйкой, потом стала прозрачнее. Она подставила под неё руки и вдруг поняла, что пальцы у неё холодные. Очень холодные. Как будто она несла сумку с замороженной рыбой через весь район и не донесла.
Дмитрий сказал:
– Лар, ты чего молчишь? Мама не это имела в виду.
Вот тогда она чуть не ответила.
Не свекрови. Ему.
Но в дверях стоял Семён, босой, с одной машинкой в руке. Смотрел то на бабушку, то на отца, то на мать. И Лариса снова закрыла рот.
Она мыла посуду долго. Сначала тарелки, потом вилки, потом кастрюлю, хотя к ней ничего не пригорело. Вода была горячая, пальцы покраснели, кожа на шраме побелела. На дне раковины лежала чашка с трещиной, тонкой, как волос. Её давно надо было выбросить, но Раиса Петровна всегда говорила, что хорошие вещи так просто не выбрасывают.
Хорошие вещи.
Лариса подняла чашку, провела губкой по внутреннему краю и увидела, что трещина стала длиннее.
***
Раиса Петровна собиралась уходить, но задержалась в прихожей, поправляя пучок перед зеркалом. Бордовые ногти мелькали возле седых волос, цепочка от очков стучала по пуговицам пальто.
– Дима, ты ей скажи. Мужик в доме должен быть мужиком.
– Мам, давай без этого.
– Без чего? Я правду сказала.
Лариса в это время снимала со стола клеёнку. Под ней остался влажный круг от горячей кастрюли. Она протёрла его раз, потом второй, потом третий. Круг не исчезал.
Кира закрылась в комнате. Семён лёг на ковёр рядом с машинками и крутил одно колесо, пока оно не начало скрипеть. Этот звук тянулся через всю квартиру. Тонкий, упрямый, похожий на комара в темноте.
Дверь за свекровью закрылась.
Дмитрий выдохнул так, будто весь день разгружал мешки.
– Ну и зачем было молчать? Теперь она будет думать, что права.
Лариса сложила мокрую клеёнку пополам.
– А ты что сказал?
Он посмотрел на неё с усталостью. На работе он так смотрел в телефон, когда начальник писал после шести. Дома этим взглядом доставалось ей.
– Я сказал, не начинай.
– Кому?
Дмитрий замолчал.
– Лар, не раздувай. Мама возрастная. У неё характер.
Что можно ответить на характер, который входит в дом, садится за стол, ест твою курицу и называет тебя при детях тем словом, после которого дочь спрашивает, кто ты такая?
Лариса убрала ложки в ящик. Одна ложка легла не туда. Она переложила её. Потом ещё раз. Стало ровно.
– Кашу детям на утро поставлю, – сказала она.
– Ты опять?
– Что опять?
– Уходишь в быт. Вместо разговора.
Лариса усмехнулась. Почти без звука.
– Разговор был. Ты его пропустил.
Дмитрий хотел что-то сказать, но из детской вышла Кира. В руках она держала тетрадь по математике. Обложка загнулась на углу, и девочка разглаживала её большим пальцем.
– Мам, подпиши.
Лариса взяла ручку. Подписала. Рука шла ровно, буквы получались обычные. Странно, что можно писать ровно, когда внутри всё перекошено.
– А бабушка правда так думает? – спросила Кира.
Дмитрий резко поднялся.
– Кир, взрослые иногда говорят лишнее.
– А папы иногда молчат лишнее? – спросила она.
В квартире стало так тихо, что слышно было, как в ванной капает кран.
Лариса закрыла тетрадь.
– Иди к брату. Я сейчас.
Кира ушла. Дверь детской не закрыла. Щель осталась узкая, тёмная.
Дмитрий посмотрел в эту щель и сел обратно.
– Ты настраиваешь детей против меня.
Лариса положила ручку рядом с тетрадью.
– Они сами сидели за столом.
Он отвёл глаза.
Она не стала ждать новой фразы. Достала телефон, прошла на кухню и села на табуретку у окна. Стекло было холодное, от него тянуло в висок. Во дворе женщина в красной куртке тащила пакет с мусором, пакет цеплялся за кусты и шуршал.
Лариса нашла номер матери.
Палец завис над экраном. Галина не любила звонки в воскресенье вечером. В воскресенье она стирала халаты, варила гречку на два дня и смотрела старые передачи без звука, потому что, как говорила, голоса у всех одинаковые, а лица разные.
Лариса нажала вызов.
Длинные гудки шли один за другим. Она считала до пяти, потом сбилась. На кухне пахло мокрой клеёнкой и курицей, которую никто не доел.
– Да, – сказала Галина.
Голос был сухой, чуть хриплый.
– Мам.
– Что случилось?
Лариса хотела сказать спокойно. Хотела начать с того, что все живы, дети дома, ничего страшного. Но слово уже стояло в горле, как рыбная кость.
– Она назвала меня голодранкой. При Кире и Семёне.
На том конце не спросили, кто она.
Не сказали, чтобы Лариса не обращала внимания. Не велели потерпеть ради семьи.
Галина молчала несколько секунд. Потом что-то стукнуло, будто она поставила чашку на стол.
– Завтра приезжай.
– Мам, я просто...
– С паспортом.
Лариса прижала телефон к уху сильнее.
– Зачем?
– Хватит молчать. Возьми паспорт и приезжай утром.
Связь чуть зашипела. За стеной Дмитрий включил воду в ванной. Семён засмеялся в детской, но смех быстро оборвался.
– Мам, о чём ты?
Галина выдохнула.
– О том, что пора достать папку.
***
Утром Лариса встала в шесть. В квартире все спали. На кухне было серо, небо висело низко, и подоконник казался влажным, хотя его никто не трогал. Она сварила кашу, поставила кастрюлю на деревянную доску и написала Дмитрию записку: «Каша на плите. Киру разбудить в семь. Семёну синий свитер».
Ручка чуть мазала. На слове «каша» осталась клякса.
Лариса посмотрела на неё и не стала переписывать.
Паспорт лежал в верхнем ящике комода, под коробкой с пуговицами. Там же лежали старые квитанции, батарейка от часов и открытка, которую Кира сделала в первом классе. На открытке дом был нарисован криво, с красной крышей и дымом из трубы. Тогда Лариса смеялась, что у них в квартире трубы нет. Кира сказала:
– Значит, будет.
Будет.
Она сунула паспорт в старую сумку, тихо закрыла дверь и вышла.
На улице пахло мокрым асфальтом и хлебом из магазина на углу. Автобус подошёл почти пустой. Лариса села у окна. Стекло дрожало, когда машина проезжала ямы. На остановках входили женщины с пакетами, школьник с чёрным рюкзаком, мужчина в рабочей куртке. Все ехали по своим делам, и только Ларисе казалось, что она везёт в сумке что-то опасное.
Паспорт. Всего лишь паспорт.
Галина жила на первом этаже старой пятиэтажки. Подъезд пах кошачьим кормом, влажной тряпкой и краской. На стене кто-то написал синим маркером чужое имя, его пытались оттереть, но буквы всё равно проступали.
Мать открыла сразу.
На ней был серый халат, волосы коротко зачёсаны назад, очки сидели низко. Ладони с сухими трещинами возле пальцев. Лариса помнила эти ладони с детства: они чистили картошку, подшивали брюки, держали её за плечи у зубного кабинета. И никогда не дрожали.
– Разувайся.
– Ты не спала?
– Спала.
Галина всегда отвечала так, будто лишнее слово может испортить дело.
На кухне стоял чайник. Рядом лежала синяя папка с завязками. Не новая. Уголки обтрепались, на картоне проступили тёмные пятна. Лариса видела её раньше в шкафу, за стопкой простыней. Мать говорила, что там старые справки.
– Садись.
Лариса села.
Чай был крепкий, почти горький. В кружке плавала чаинка, приставшая к стенке. Галина отодвинула папку к дочери.
– Открывай.
Верёвочки завязок не поддавались. Лариса потянула, узел затянулся сильнее. Мать молча взяла папку, распутала сама и положила перед ней первый лист.
Договор.
Лариса прочитала строку, потом ещё одну. Слова расплывались не от слёз. Просто глаза не успевали за смыслом.
– Это что?
– Доля в бабушкином доме.
– Какая доля?
– Твоя.
В кухне тикали часы. Старые, круглые, с облезлой золотой каймой. Лариса смотрела на бумагу и слышала каждый удар.
– Почему ты молчала?
Галина налила себе чай. Не села. Стояла у стола, опираясь пальцами на край.
– Потому что ты бы отдала.
– Кому?
Мать посмотрела на неё поверх очков.
Лариса сама поняла.
Дмитрию. Его матери. В семью. На ремонт. На кредит. На то, что срочно, нужно, неудобно отказать. Она ведь умела. Отдавать. Уступать. Подписывать открытки от всех, варить суп на всех, просить прощения за чужие слова.
– Там ещё деньги, – сказала Галина.
Лариса подняла голову.
Мать достала из папки сберкнижку. Потом конверт. Бумага у конверта пожелтела, но край был ровный, аккуратно заклеенный.
– Гараж продала после смерти деда. Он его тебе оставлял. Деньги не большие, но на первый месяц хватит, если решишь уйти. Или на юриста. Или на ремонт в доме.
– Мам...
– Не начинай.
Галина села напротив. Кружку держала двумя руками.
– Я не для того молчала, чтобы тебя называли так при детях.
Лариса провела пальцем по фотографии, которая лежала под документами. На ней Галина стояла у недостроенного крыльца. Моложе, худее, в резиновых сапогах и в платке. За спиной торчали доски, вместо перил была верёвка. Солнце било в объектив, и лицо матери казалось почти белым.
– Это когда?
– Когда крышу меняли. Ты была маленькая.
Лариса закрыла глаза. Ей вспомнилась не крыльцо, а запах пыли, яблок и железной кровати, которую ставили летом у окна. Бабушка тогда говорила, что дом не должен быть богатым. Дом должен быть своим.
– Я думала, он давно продан.
– Половину продали. Половина осталась. Маленькая. Кривая. Но наша.
Наша.
Это слово легло на стол между ними и не требовало доказательств.
Лариса вдруг почувствовала, как устала. Не за вчерашний день. За годы, когда всё было не время. Не время спорить. Не время покупать себе пальто. Не время говорить, что обидно. Не время показывать детям, что мать можно не только позвать на кухню, когда закончился хлеб.
Галина подтолкнула к ней фотографию.
– Забери.
– Зачем?
– Чтобы не забыла, куда можно приехать.
Лариса положила фотографию в сумку. Бумага была плотная, прохладная. Паспорт лежал рядом, и почему-то от этого внутри стало тише.
Не легче.
Тише.
***
Домой она вернулась после обеда. Дмитрий был на кухне. В сером свитере с вытянутыми локтями, с телефоном у уха. На плите стояла каша, нетронутая. Дети ели хлопья. На столе лежала её записка. Он поставил на неё кружку, и бумага пошла волной.
– Да, мам, я понял. Нет, не сегодня. Сначала поговорю с Ларой.
Лариса остановилась в дверях.
Он повернулся. Увидел её. Быстро сказал в телефон:
– Потом перезвоню.
– С кем говоришь? – спросила она.
Дмитрий убрал телефон в карман.
– Ты где была?
– У мамы.
– Я понял. С кем говоришь, Дима?
Он поморщился.
– Не начинай с допроса.
– С кем?
В коридоре хлопнула дверь детской. Кира вышла в школьной форме, с распущенной косой. На лице у неё была та осторожность, которая появляется у детей, когда взрослые разговаривают слишком ровно.
– Я тетрадь забыла, – сказала она.
– Иди возьми, – ответила Лариса.
Кира не ушла.
Дмитрий провёл ладонью по волосам.
– Мама хочет прописаться у нас временно. Ей так удобнее с поликлиникой.
Лариса посмотрела на записку под кружкой. Чернила расплылись, слово «Киру» стало похоже на пятно.
– Временно?
– Ну, для порядка.
– Ты ей уже обещал?
– Я сказал, что обсудим.
– Со мной?
Он молчал.
Кира сделала шаг назад. Лариса услышала, как дочь задела плечом дверной косяк. Тихий стук. Маленький. А внутри от него что-то оборвалось.
– Кира, в комнату.
– Мам...
– В комнату.
Девочка ушла. На этот раз дверь закрыла.
Лариса поставила сумку на стул. Не доставала папку. Не доставала фотографию. Она вдруг поняла: если сейчас она бросит документы на стол, Дмитрий начнёт считать. Что кому принадлежит. Кто сколько внёс. Где чья доля. И разговор снова станет не о том.
– Ты пообещал ей наш дом, – сказала она.
– Да что ты несёшь? Это квартира. И вообще, она моя мать.
– А я кто?
Дмитрий резко выдохнул.
– Ты моя жена. Поэтому давай без спектаклей.
Лариса кивнула. Медленно.
Жена. Слово знакомое. В нём были списки покупок, школьные чаты, его рубашки, его усталость, его мать на кухне по воскресеньям. Только защиты в нём не было.
– В воскресенье она снова придёт? – спросила Лариса.
– Наверное.
– Позови.
Он насторожился.
– Зачем?
– Поговорим.
– Лара, только нормально. Без твоей мамы, без истерик.
Она взяла кружку с записки и вылила холодный чай в раковину.
– Нормально.
Дмитрий смотрел ей в спину. Она чувствовала его взгляд между лопаток, как липкую этикетку, которую никак не оторвать.
В детской Семён запел что-то про машинку. Кира не пела.
***
До воскресенья Лариса жила так, будто ничего не произошло.
Сварила борщ. Постирала шторы. Проверила у Киры русский и нашла две ошибки. Семёну пришила пуговицу на синий свитер, тот самый, который в записке. Дмитрий осторожно ходил вокруг неё, говорил тише обычного, два раза купил хлеб без напоминания.
Раиса Петровна звонила ему каждый вечер.
Он уходил в ванную. Вода не шумела. Он просто сидел на краю ванны и слушал. Иногда отвечал:
– Мама, я решу.
Иногда:
– Не это сейчас главное.
Один раз сказал:
– Она успокоится.
Лариса в это время чистила морковь. Нож снимал тонкую оранжевую кожицу, полоски падали на доску. Успокоится. Как чай в кружке. Как каша на плите. Как ребёнок, которому сказали не мешать.
В субботу вечером она достала из сумки фотографию. Дети уже спали, Дмитрий смотрел новости без звука. На экране люди открывали рты, внизу бежали строки, но квартира оставалась тихой.
Лариса положила фотографию в книгу с рецептами. Между страницами про пироги. Документы оставила у матери. Ей не нужны были бумаги за воскресным столом. Бумаги хороши там, где люди умеют читать не только цифры.
Утром Раиса Петровна пришла с пирогом. Купленным. Коробка пахла ванилином и картоном, сверху прилипла ценовая наклейка. Свекровь поставила пирог на стол, сняла пальто и оглядела кухню так, будто принимала работу.
– Шторы постирала? Вот можешь же, когда захочешь.
Лариса достала тарелки.
– Чай будете?
– Будем. Дима, ты сахар достань, а то твоя Лариса опять куда-нибудь переложила.
Кира сидела у окна и рисовала в блокноте. Семён собирал машинку из деталей, которые всегда падали под стол. Дмитрий стоял у буфета и искал сахарницу, хотя она была на второй полке, где стояла всегда.
Раиса Петровна сняла очки с цепочки, протёрла салфеткой.
– Я вот думаю, Дима, надо всё оформлять, пока я ещё на ногах. У приличных людей порядок в бумагах.
Лариса поставила чашки. Все целые. Чашку с трещиной она утром вынесла к мусорному ведру. Долго держала в руке, потом положила сверху, не разбивая.
– Какие бумаги? – спросила Кира.
Раиса Петровна улыбнулась.
– Взрослые дела, деточка. Когда у людей есть что оформлять, они оформляют.
Лариса налила чай.
– А когда нечего? – спросила Кира.
Дмитрий кашлянул.
– Кир, не лезь.
Свекровь повернулась к Ларисе.
– Вот. Ребёнок всё слышит. А ты потом удивляешься.
– Я не удивляюсь, – сказала Лариса.
Раиса Петровна прищурилась.
– Правильно. Чему удивляться? Как пришла без кола без двора, так и живёшь. Дима тебе всё дал. Квартиру, фамилию, детей. И вместо благодарности у нас тут вопросы.
Семён перестал собирать машинку. Деталь осталась у него в пальцах.
Дмитрий тихо сказал:
– Мам.
Слишком тихо.
Лариса села. Первый раз за весь день села не с краю, а на своё место. Достала из книги фотографию и положила на стол перед собой.
Не подвинула к Раисе Петровне. Не к Дмитрию.
Перед собой.
На фотографии Галина стояла у недостроенного крыльца в резиновых сапогах. За её спиной была верёвка вместо перил, доски, солнце и дом, который никто не мог назвать чужим.
– Это моя мама, – сказала Лариса.
Раиса Петровна надела очки. Цепочка качнулась.
– И что?
– Ей было столько, сколько сейчас мне. Она работала в две смены, меня растила и крышу в доме меняла. Не говорила об этом за столом. Не спрашивала, кто приличный. Просто делала.
Дмитрий смотрел на фотографию.
– Лара, давай потом.
Она повернула к нему голову.
– Нет. При детях начали, при детях и закончим.
Кира замерла. Семён положил деталь машинки на стол и подтянул к себе колени.
Раиса Петровна выпрямилась.
– Ты мне лекции читать будешь?
– Нет.
– Тогда что это?
Лариса провела пальцем по краю фотографии. Бумага чуть выгнулась от тепла.
– Это ответ. Не вам. Детям.
Дмитрий нахмурился.
– Какой ответ?
– Я не голодранка. И даже если бы у меня не было ни дома, ни денег, ни этой фотографии, я всё равно не была бы человеком, которого можно унижать за воскресным столом.
Раиса Петровна усмехнулась, но неуверенно. Бордовый ноготь снова застучал по тарелке.
– Ой, началось. Гордость проснулась.
– Проснулась, – сказала Лариса.
Одно слово. И кухня будто стала меньше.
Дмитрий поднялся.
– Лариса, хватит.
Она тоже встала. Медленно, без шума. Стул не скрипнул.
– Ты сейчас скажешь своей матери, что она не будет оформляться в нашей квартире. Не временно. Не для порядка. Никак. И скажешь детям, что в прошлое воскресенье ты должен был остановить её, но не остановил.
– Ты ставишь условия?
– Да.
Он моргнул. Будто это слово было на незнакомом языке.
Раиса Петровна подняла подбородок.
– Дима, ты слышишь? Она тебя шантажирует.
Лариса посмотрела на мужа. Не на свекровь. Та сказала уже достаточно.
– Или я сегодня уезжаю к маме. С детьми. На несколько дней. А потом мы будем решать, что у нас за семья и есть ли она.
Кира тихо втянула воздух. Семён спросил почти шёпотом:
– Мы к бабе Гале?
– Да, – ответила Лариса.
Дмитрий опустил глаза. Потом посмотрел на мать. И в этом коротком движении было всё: привычка спрашивать, страх ослушаться, желание, чтобы кто-то снова решил за него.
Раиса Петровна подалась вперёд.
– Дима, не смей плясать под её дудку.
Он молчал.
Лариса взяла фотографию со стола и убрала в книгу.
– Понятно.
– Лара, – сказал Дмитрий.
– Потом.
Он вздрогнул от этого слова. Может, вспомнил Киру у стола. Может, нет.
Лариса пошла в комнату за детскими вещами. Кира уже стояла у шкафа и держала школьный рюкзак. Семён сунул в карман машинку без колеса.
– Надолго? – спросила дочь.
Лариса открыла ящик с бельём.
– На несколько дней.
– Папа поедет?
Из кухни донёсся голос Раисы Петровны. Резкий, тонкий, уже не такой уверенный. Дмитрий что-то отвечал. Слов было не разобрать.
– Пока нет, – сказала Лариса.
Кира кивнула. Очень по-взрослому. Слишком.
– Мам, а баба Галя нас пустит?
Лариса положила в сумку свитер Семёна, две футболки Киры и расчёску.
– Она ждёт.
***
Они вышли в 18:10. Лариса посмотрела на часы уже в лифте и запомнила не время, а то, как Семён прижимался к её боку. В подъезде пахло сыростью и чьими-то жареными котлетами. Кира несла пакет с книгами, ручки пакета врезались ей в пальцы, но она не жаловалась.
Дмитрий стоял у двери квартиры.
Без куртки. В сером свитере. С вытянутыми локтями.
– Лар, давай без глупостей.
Лариса поправила Семёну шапку.
– Это не глупости.
– Я поговорю с мамой.
– Ты уже говорил.
Он открыл рот. Закрыл. На лестничной площадке щёлкнула лампочка, свет стал жёлтым и неровным.
Раиса Петровна из квартиры не вышла.
Лариса нажала кнопку лифта. Двери закрывались медленно, будто тоже ждали, что кто-то скажет главное. Никто не сказал.
На улице было прохладно. Весенний воздух пах мокрой землёй, бензином и булками из киоска. Семён попросил пить. Кира молча достала из рюкзака бутылку и дала брату. Лариса смотрела на дочь и думала, что дети взрослеют не в день рождения. Иногда за одним столом.
Автобус шёл долго. Семён уснул у неё на коленях, его светлые волосы щекотали ей запястье. Кира сидела у окна и пальцем рисовала на запотевшем стекле дом. Крыша, окно, труба. Опять труба.
– Мам, – сказала она.
– Что?
– Голодранка это когда голодный?
Лариса посмотрела на отражение дочери в стекле. Лицо было бледное, передний зуб чуть выступал вперёд. Совсем ребёнок. И уже всё слышит.
– Нет.
– А что?
Автобус тряхнуло. Семён завозился, но не проснулся.
Лариса могла сказать, что это злое слово. Что так говорят люди, которым хочется ударить не рукой, а языком. Что бабушка была неправа. Что отец должен был вступиться.
Слишком много слов.
– Это когда человек думает, что чужое достоинство можно измерить кошельком, – сказала она.
Кира нахмурилась.
– А можно проще?
Лариса посмотрела в окно. Пятиэтажки сменялись частными домами, за заборами темнели мокрые грядки. Где-то лаяла собака. Вдалеке горел одинокий фонарь, хотя ещё не стемнело.
– Проще так. Бедный не тот, у кого мало денег. Бедный тот, кому нечем защитить своих.
Кира молчала.
– А ты нас защитила?
Лариса прижала ладонь к спине спящего Семёна.
– Учусь.
У Галины в окнах горел свет. Она стояла у подъезда в куртке, наброшенной поверх халата. В руках держала ключи. Не махала. Не суетилась. Просто ждала.
– Замёрзли? – спросила она.
– Немного, – ответила Кира.
– Сейчас чай поставим.
Семён проснулся и сразу спросил:
– А машинку можно чинить у тебя?
Галина посмотрела на него.
– Можно. У меня отвёртка есть.
На следующий день они поехали в посёлок. Дом оказался меньше, чем помнила Лариса. Крыльцо новое только наполовину, перила шершавые, краска местами сошла. Во дворе пахло прошлогодними листьями, сырой доской и дымом от соседской печки. На яблоне висели чёрные сухие ветки, под ними валялось ржавое ведро.
Кира прошла к крыльцу первой. Провела ладонью по перилам и поморщилась.
– Шершавое.
– Зашкурим, – сказала Галина.
– Мы?
– А кто?
Семён нашёл возле ступенек старую гайку и тут же объявил, что это колесо от трактора. Галина принесла из дома веник. Лариса открыла дверь. Петли скрипнули, внутри пахло пылью, холодом и яблоками, которых давно не было.
Она вошла и остановилась.
В комнате стоял стол. Старый, с вытертым кругом посередине. На нём Галина уже поставила чайник, три чашки и маленькую кружку для Семёна. Кира достала из пакета ещё одну чашку, белую, целую, с тонкой синей полоской.
– Это тебе, – сказала она матери.
Лариса взяла чашку. Гладкая. Без трещины. Тёплая от детских рук.
За окном Галина сметала с крыльца сухие листья. Семён возился с гайкой. Кира ждала, что мать поставит чашку на стол.