С первой минуты знакомства Элла Станиславовна дала понять, что я — пустое место. Мы пришли знакомиться — я, в новом платье, с букетом цветов, с дрожащими коленками. Она открыла дверь, окинула меня взглядом с головы до ног и сказала:
— Женя, проходите. Тапки вон там, подальше от моих. Не перепутайте.
Тапки были старые, разношенные, явно оставшиеся от прошлой девушки её сына. Я втиснулась в них и пошла на кухню, где меня ждал допрос.
— Работаете кем?
— Маркетологом, в агентстве.
— Понятно. Не врач, не юрист. Родители кто?
— Мама - учитель, папа - инженер.
— Не бизнесмены. Жильё?
— Снимаю.
— Всё ясно.
Она поджала губы и посмотрела на сына, Павла. Тот сидел и молчал, уткнувшись в телефон. Паша был хорошим человеком — добрым, заботливым, красивым. Но рядом с матерью он превращался в бессловесную тень.
— Пашенька, сказала она, не обращаясь ко мне, — а помнишь Ксюшу? Она вчера звонила. Спрашивала про тебя. У неё теперь своя клиника. И машина новая.
Ксюша — бывшая Паши. Его первая любовь. Они расстались пять лет назад, но Элла Станиславовна до сих пор вспоминала её на каждом шагу. У Ксюши были идеальные зубы, идеальные родители, идеальная карьера. И единственный недостаток — она бросила Пашу и ушла к его лучшему другу.
Но это не мешало свекрови считать её образцом.
— Мам, — сказал Паша вяло, - мы с Ксюшей расстались. Я с Женей.
— Я помню, — поджала губы Элла Станиславовна. — Времена бывают разные.
Прошёл год. Мы с Пашей поженились. Свадьбу играли скромно — денег не было. Свекровь подарила нам комплект постельного белья с лебедями и сказала тост: «Желаю вам, чтобы всё у вас было хорошо. Насколько это возможно». «Насколько это возможно» прозвучало как приговор.
Первый год брака мы жили в съёмной квартире. Элла Станиславовна приезжала с проверками раз в месяц. Она открывала шкафы, проверяла чистоту на полках, заглядывала в холодильник.
— Женя, вы опять купили дешёвую колбасу. Пашеньке нужно хорошее питание. У него гастрит.
— Элла Станиславовна, я покупаю то, что мы можем себе позволить.
— Ксюша говорила, что мужчину нужно кормить только парной телятиной.
На второй год я забеременела. Свекровь узнала и приехала с букетом… из сухофруктов.
— Это полезнее цветов. Там витамины. Кстати, Пашенька, ты не звонил Ксюше поздравить с днём рождения? У неё вчера было.
— Мам, зачем мне звонить Ксюше? У меня жена беременная.
— Вежливость никто не отменял.
На третий год я родила дочку. Долгие, трудные роды. Паша был рядом, держал меня за руку, плакал. Софочка родилась маленькой, но здоровой. Я была счастлива.
Свекровь приехала в роддом на следующий день. В руках — огромный букет. Розовые розы, мои любимые.
— Женечка, — сказала она, и я впервые услышала от неё ласковое обращение, - спасибо тебе за внучку. Я так рада. Ты у меня такая умница.
Я чуть не заплакала. Мне казалось — вот оно. Рождение ребёнка всё изменило. Она меня приняла.
Но через месяц всё вернулось на круги своя.
— Женя, ты неправильно держишь ребёнка. Вот Ксюша, когда нянчилась с племянниками, всегда держала головку вот так.
— Женя, ты рано вводишь прикорм. Ксюша говорила, что до года только грудь.
— Женя, ты мало гуляешь с Софочкой. У неё будет рахит.
Сил терпеть не осталось. Но я терпела — ради мужа, ради дочки. Я думала: может, когда-нибудь она устанет. Может, когда-нибудь Ксюша перестанет быть эталоном.
Я сорвалась. Софочке было восемь месяцев, когда я нашла в телефоне Паши переписку с Ксюшей. Ничего криминального — она спрашивала про его здоровье, он отвечал. Но я взорвалась.
— Паша, почему ты с ней переписываешься?!
— Жень, это просто друг. Мы сто лет знакомы.
— Твоя мать каждый день сравнивает меня с ней! Я больше не могу!
Я собрала вещи, взяла дочку и уехала к маме. Паша звонил, приезжал, просил вернуться. Я не отвечала. Я устала быть «временной».
На третий день в дверь маминой квартиры позвонила Элла Станиславовна. Собственной персоной. Я открыла, думая, что сейчас начнётся скандал. Но она стояла с покрасневшими глазами и держала в руках… извинительную записку. На бумаге. Ручкой.
— Женя, можно войти?
Я пустила. Она села, сложила руки на коленях и заплакала.
— Я узнала, кто такая Ксюша на самом деле. Паша мне рассказал. Она... она пять лет назад украла у него бизнес-идею, которую он разрабатывал. Продала её и на эти деньги открыла свою клинику. А когда Паша попросил помощи — она послала его. Я думала, она идеальная. А она... она предательница.
Я слушала молча.
— Женя, я была к тебе несправедлива. Я думала раз ты не из богатых, раз ты не врач, раз у тебя нет клиники — ты не пара моему сыну. Но ты родила ему дочь. Ты терпела меня три года. Ты не бросила его, когда было трудно. А Ксюша... Ксюша только брала.
Она достала платок и высморкалась.
— Прости меня, пожалуйста. Я больше никогда не скажу про неё ни слова. Вернись. Паша без тебя не спит. Софочка без тебя плачет. И я... я тоже.
Я смотрела на неё и думала: нужно быть очень сильной женщиной, чтобы переступить через свою гордость и попросить прощения. Она оказалась сильной. А вот я... смогу ли я простить?
— Элла Станиславовна, — сказала я после долгой паузы. — Я вернусь. Но с одним условием.
— Каким?
— Вы больше никогда не упоминаете Ксюшу. И вообще никаких бывших. И своих тапок у нас в квартире не оставляете.
Она кивнула.
— И ещё. Вы хотя бы раз в месяц говорите мне, что я хорошая мать. Хотя бы раз. Мне это важно.
— Ты хорошая мать, — сказала она и заплакала снова. — Ты самая лучшая мать на свете. Я просто завидовала.
Я вернулась. Прошло два года. Элла Станиславовна теперь приходит в гости с цветами, играет с Софочкой и называет меня «доченькой». Иногда, по привычке, она открывает рот, чтобы сказать: «А вот я в своё время...», и тут же замолкает. Я делаю вид, что не замечаю.
А Ксюшу мы больше никогда не вспоминаем. Разве что раз в год, когда Элла Станиславовна поднимает бокал на мой день рождения и говорит:
— За лучшую невестку на свете. Я всегда в тебя верила.
Я улыбаюсь. И делаю глоток. За прощение.