Погода в тот день будто специально подстроилась под наше горе. Серое, низкое небо давило на плечи, влажный воздух пропитал одежду, а лёгкий, но пронизывающий ветер гулял между могильными плитами, срывая с деревьев последние сухие листья. Кладбище выглядело именно так, как должно выглядеть место, где хоронят молодых: безнадёжно, тихо и страшно.
Я стояла у самого края могилы и смотрела на гроб. Тёмное полированное дерево, тяжёлые бронзовые ручки — всё как полагается, всё дорого и богато. Дмитрий постарался, чтобы прощание выглядело статусно. Он вообще всегда заботился о внешней стороне, о том, что скажут люди, что напишут в газетах. Но моя девочка лежала там, внутри, и ей больше не нужны были ни дорогие ручки, ни полировка.
Катя. Моя Катя. Двадцать два года, красивая, умная, добрая. Та, которая приносила мне чай в постель, когда я болела. Та, которая в детстве спасала бездомных котят и плакала над каждым засохшим цветком. Её смерть потрясла всех, кто знал её по-настоящему. Официальная версия гласила: несчастный случай. Но за этими двумя словами скрывалось столько недосказанного, что даже воздух вокруг пропитался ядом.
Я знала, что всё не так просто. Знала, но молчала. До поры.
Восемь мужчин — крепких, в тёмных костюмах, специально нанятых для этой церемонии — выстроились по обе стороны гроба. Среди них были и сотрудники похоронного бюро, и какие-то люди, которых пригласил Дмитрий. Я видела, как они переглядывались, поправляли перчатки, проверяли ручки.
Работник ритуальной службы, Сергей — мужчина лет сорока с усталыми глазами — дал команду.
— Раз, два, три! Взяли!
Мужчины напряглись.
Гроб едва оторвался от подставок. Буквально на сантиметр.
— Что такое? — Сергей нахмурился и шагнул ближе. — Ещё раз! Раз, два, три!
Они попытались снова. Я видела, как напряглись их плечи, как побелели пальцы, стискивающие ручки. Один из мужчин пошатнулся и чуть не выпустил свою сторону. Лицо его мгновенно покрылось красными пятнами от натуги.
— Не могу, — прохрипел он.
Другой, тот, что стоял в ногах, выпрямился и уставился на гроб с откровенным испугом.
— Да что там такое? Он весит как три человека! А то и больше!
Мужчины переглядывались. Я видела, как в их глазах зарождается тревога, смешанная с суеверным страхом. Одно дело — носить обычные гробы, и совсем другое — когда груз ведёт себя так, словно не хочет покидать землю.
— Это ненормально, — выдохнул один из носильщиков и перекрестился. — Никогда такого не видел.
— И я, — поддержал его второй. — Двадцать лет работаю, всякое бывало, но чтобы гроб с молодой девушкой…
— Тихо! — резко оборвал его Сергей.
Он подошёл к гробу вплотную, провёл рукой по крышке. Потом наклонился, проверяя что-то.
— Может, внутри что-то не так? — спросил он скорее сам у себя, чем у остальных.
Я видела, как он на мгновение замер, а потом медленно выпрямился и повернулся ко мне.
— Людмила Викторовна, — сказал он негромко, — я вынужден вам сообщить: гроб имеет ненормативный вес. Мы физически не можем его поднять для проведения захоронения. Это противоречит всем процедурам. Я ношу гробы пятнадцать лет, но такого тяжёлого не встречал. Здесь что-то не так.
Вокруг начали перешёптываться. Толпа зашевелилась, как единый организм, потревоженный чем-то непонятным и зловещим. Я слышала обрывки фраз: «Это плохой знак», «Говорят, душа не хочет уходить», «Может, это проклятие?».
Но я не верила в проклятия. Я верила только в человеческую подлость.
Где-то сбоку от меня раздались быстрые шаги. Это шёл Дмитрий — брат моего покойного мужа, высокий и подтянутый, в дорогом чёрном пальто. Рядом с ним семенила его супруга Марина, кутаясь в норковую шаль. Она нервно теребила край шали и кусала губы.
— Что здесь происходит?! — голос Дмитрия прозвучал слишком громко для этого места, слишком резко для момента скорби. — Почему вы стоите? Опускайте гроб! У нас всё расписано по минутам!
— Он слишком тяжёлый, — ответил Сергей. — Мы не можем его поднять. Это ненормально.
Дмитрий остановился как вкопанный. На его лице промелькнуло странное выражение — не горе, не удивление, а что-то похожее на страх. Настоящий, липкий страх, который он тут же попытался скрыть за напускным раздражением.
— Что за глупости! — фыркнул он. — Тяжёлый — значит, берите больше людей. В чём проблема? Мы вам платим не за то, чтобы вы тут дискуссии устраивали!
— Проблема в том, — твёрдо произнёс Сергей, — что гроб весит примерно в три раза больше нормы. Я как ответственный за процедуру не могу допустить, чтобы мои люди надорвались. И я не могу провести захоронение, пока не пойму причину. Вы понимаете, о чём я?
Марина вдруг дёрнулась и вцепилась в локоть мужа.
— Дима, пусть закрывают и опускают, — зашептала она торопливо. — Пусть быстрее заканчивают. Не надо ничего выяснять. Потом разберёмся!
Но я уже шла к гробу. Медленно, но решительно. Мои туфли утопали в рыхлой кладбищенской земле, но я не обращала на это внимания. Всё, что существовало для меня в тот момент — это гроб, в котором лежала моя дочь.
— Откройте, — сказала я.
Сергей поднял на меня глаза. В них читалось сомнение.
— Вы уверены? — спросил он. — Это… не совсем обычно.
— Я сказала: откройте.
Марина тихо ахнула у меня за спиной. Дмитрий шагнул вперёд и схватил меня за локоть.
— Людмила, не устраивай скандал! — прошипел он. — Что ты творишь? Люди смотрят! Потом разберёмся, что там с весом, потом! Сейчас нужно просто похоронить! С уважением! С достоинством! А ты тут цирк устраиваешь!
Я вырвала локоть из его хватки.
— С уважением? С достоинством? — мой голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ты хочешь говорить мне об уважении к моей дочери? Ты, который хотел украсть у неё всё? Ты, который ей угрожал?
Дмитрий побледнел. Его глаза заметались по сторонам — он явно проверял, кто из гостей мог слышать мои слова.
— Я не понимаю, о чём ты, — выдавил он. — Ты не в себе. У тебя горе, я понимаю. Но не надо оскорблять родственников при посторонних!
— Откройте гроб, — повторила я, не глядя на него, обращаясь только к Сергею. — Немедленно.
Сергей кивнул. Он был профессионалом и понимал, что требование родственника в данном случае важнее любых церемоний. Он дал знак своим людям, и те начали осторожно откручивать крепления.
Крышка медленно поднялась. Сначала — протяжный скрип, который эхом разнёсся по притихшему кладбищу. Потом — тишина. Такая густая и глубокая тишина, от которой закладывало уши.
Все наклонились вперёд. Я видела, как вытянулись шеи гостей, как расширились глаза у тех, кто стоял ближе.
А потом кто-то резко отступил назад, пошатнувшись.
— Это… что за…
Внутри лежала Катя.
Но не так, как её укладывали.
Платье — то самое небесно-голубое, в котором она мечтала пойти на выпускной — было смято. Не просто помято от долгого лежания, а измято так, будто она пыталась двигаться внутри. Руки не были сложены аккуратно на груди, как это сделали в морге — они были сдвинуты вниз, словно она что-то пыталась оттолкнуть. Словно она боролась. Словно она знала.
И самое страшное — под телом что-то лежало. Толстое. Тёмное. Неестественное. Я увидела край какого-то пакета, чёрного, плотного, выглядывающего из-под подушки.
— Отойдите, — сказала я.
Мой голос звучал ровно. Слишком ровно. Так ровно, что я сама не узнала его. Но внутри всё кипело, всё дрожало, всё кричало.
Я подошла ближе. Сергей стоял рядом, готовый помочь. Я протянула руку и сама убрала край ткани, прикрывавший тело дочери. Мои пальцы коснулись холодного шёлка её платья, и на мгновение я замерла, борясь с подступающими к горлу слезами.
Нет, не сейчас. Сейчас нельзя плакать. Сейчас — только правда.
Под телом дочери лежал плотный чёрный пакет. Завязанный. Тяжёлый. Неестественно тяжёлый.
По толпе прошёл глухой шум. Люди зашевелились, зашептались громче, и в этом шёпоте смешались страх, удивление и возмущение.
— Это… что ещё за…
— Кто это положил?
— Это не по правилам…
— Что там такое? Что это вообще?
— Откройте, — повторила я.
Теперь уже тишина стала абсолютной. Даже ветер, казалось, стих, прислушиваясь.
Сергей побледнел. Я видела, как дрогнули его руки.
— Это… не положено по процедуре, — пробормотал он. — Мы не имеем права трогать посторонние предметы в присутствии…
— Я сказала — откройте, — мой голос прозвучал как удар. — Это моя дочь, и это мои похороны. Открывайте.
Он вздохнул, потом решительно шагнул к гробу. Его дрожащие пальцы взялись за узел. Развязали. Развернули плотный полиэтилен.
И он отшатнулся.
В пакете были камни. Тяжёлые. Мокрые. С примесью земли и глины. Крупные, неровные, серые камни, которые обычно используют для дренажа. Их было много — десятка полтора, может, больше. Каждый размером с хороший кулак.
— Что за бред… — прошептал кто-то у меня за спиной.
Я смотрела на камни и не могла отвести взгляд. Вот почему гроб был таким тяжёлым. Вот почему восемь мужчин не могли его поднять. Вот почему Дмитрий так торопился всё закончить, а Марина дрожала как осиновый лист.
Но я смотрела не на камни. Я смотрела на дочь.
И вдруг я сказала:
— Я знала.
Эти два слова прозвучали как приговор. Все замерли.
— Что? — выдохнул кто-то из гостей.
— Её хотели утопить, — сказала я тихо, но так ясно, что слышали все. — Но что-то пошло не так. Они не смогли.
Холод пробежал по спинам. Я видела, как переглядываются люди, как в их глазах зарождается ужас.
— Вы… о чём? — спросила одна из родственниц, пожилая женщина с трясущимися руками. — Людмила, о чём вы?
— Она боялась, — продолжила я, не отрывая взгляда от лица Кати, такого спокойного и такого мёртвого. — Она пришла ко мне за день до смерти и сказала: «Мама, они меня убьют. Они сказали, что если я открою рот, меня утопят в карьере». Она говорила про какие-то документы, про поддельные подписи, про то, что её заставляют молчать. А я… я не поверила. Я думала — истерика. Думала — фантазии. Думала — пройдёт.
Я подняла взгляд на Дмитрия.
— Вы думали, я не замечу? — произнесла я, глядя прямо в его побелевшее лицо. — Вы думали, что положили камни в гроб — и всё скрыто? Что моя дочь просто исчезнет, и никто ничего не узнает?
Дмитрий молчал. Его лицо превратилось в застывшую маску. Марина сжалась у него за спиной, вцепившись в его пальто, и беззвучно шевелила губами.
Тишина стала другой. Опасной. Такой, какая наступает перед грозой.
И тогда из толпы медленно вышел мужчина. Один из тех, кто держал гроб. Я узнала его — это был человек, которого нанял Дмитрий для похорон. Крепкий, с короткой стрижкой и холодными глазами.
— Это случайность, — сказал он резко. — Вы сейчас устроите скандал на похоронах. Не надо. Закрывайте гроб и проводите церемонию, как положено. Всё остальное — ваши домыслы.
Но голос его дрогнул. Совсем чуть-чуть. На самом последнем слове.
И этого оказалось достаточно.
Я медленно обвела взглядом всех собравшихся — родственников, знакомых, коллег покойного мужа, случайных людей, пришедших выразить соболезнования. Все они стояли и ждали. Ждали, что будет дальше. Ждали правды.
— Я не закрою гроб, — сказала я. — Никто не закроет этот гроб, пока сюда не приедет полиция. Моя дочь умерла не своей смертью. И те, кто это сделал, ответят за всё.
Марина вдруг всхлипнула в голос и попыталась уйти, но чьи-то руки — я даже не заметила чьи — удержали её на месте.
— Куда же вы, Мариночка? — раздался голос моей троюродной сестры. — Вас тут обвиняют в убийстве, а вы бежите? Нехорошо. Не по-родственному.
Я отвернулась от них. Я больше не могла на них смотреть.
Я стояла над открытым гробом и смотрела на свою дочь. Последний раз. Самый горький и самый важный.
— Прости меня, Катя, — прошептала я одними губами. — Прости, что не поверила. Прости, что не защитила. Но теперь, клянусь тебе, я дойду до конца.
Тяжёлые холодные капли упали мне на плечи. То ли начался дождь, то ли небо наконец заплакало вместе со мной. Я не знала.
Где-то далеко, на границе сознания, мне показалось, что Катя улыбается. Что её лицо на мгновение стало живым и светлым. Что она услышала меня.
«Мама, — словно прошелестело в ветре. — Ты справишься. Я в тебя верю».
И я поверила тоже.
Через два часа кладбище было не узнать. Территорию вокруг свежей могилы оцепили жёлтой полицейской лентой, и теперь она напоминала место преступления, которым, по сути, и являлась. Сотрудники в форме передвигались между памятниками, опрашивали людей, что-то записывали в протоколы, переговаривались по рациям. Толпа гостей, ещё недавно собиравшаяся на церемонию, теперь ждала за оцеплением, и в воздухе висел гул из взволнованных голосов, обрывков фраз и приглушённых всхлипов.
Гроб с телом Кати накрыли плотным белым тентом, чтобы защитить от начавшегося дождя и от посторонних глаз. Я сидела рядом на холодной мраморной скамейке, установленной возле чьего-то старого захоронения, и смотрела на этот тент не отрываясь. Уйти я не могла. Бросить её здесь одну, после всего, что случилось, казалось мне невозможным. Она и так пролежала одна с этими камнями два дня, пока я не знала, пока я верила в «несчастный случай».
Ко мне подошла та женщина. Та самая молодая следователь с короткой стрижкой и цепким взглядом, которая командовала группой с момента прибытия на кладбище. Она представилась ещё раньше, но в суматохе я не запомнила имя. Теперь она стояла передо мной, держа в руках тонкую картонную папку с протоколами. На бейдже значилось: «Анна Сергеевна Ковалёва».
— Людмила Викторовна, — начала она негромко, присаживаясь рядом со мной на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне. — Мы обязаны начать полноценную проверку. Я понимаю, что вам сейчас тяжело, и очень прошу прощения за все неудобства, но мне нужно задать вам несколько вопросов.
Я кивнула и заставила себя оторвать взгляд от тента.
— Задавайте. Я готова.
Анна Сергеевна раскрыла папку и пробежала глазами по каким-то пометкам.
— Вы утверждаете, что ваша дочь была убита из-за бизнес-интересов. Это серьёзное обвинение. У вас есть основания так считать? Я имею в виду, помимо камней. Конкретные факты, документы, разговоры.
Я глубоко вздохнула и прикрыла глаза, собирая разбегающиеся мысли в единую картину. В голове шумело, но я должна была говорить чётко и связно. Ради Кати.
— Моя дочь пришла ко мне за два дня до смерти. Она была очень напугана. Она сказала дословно: «Мама, дядя Дима мне угрожал. Он сказал, что если я расскажу правду про документы, меня утопят в карьере». — я перевела дыхание. — Тогда я не придала этому значения. Я думала, что это эмоции, что она преувеличивает. Теперь я понимаю, что она говорила чистую правду.
— Какие именно документы она упоминала?
— Она сказала, что нашла что-то в офисе отца. Что-то про карьер. Она помогала мужу перед его смертью, приводила в порядок бумаги, договоры. Видимо, тогда и наткнулась. Я не вникала в бизнес, но Катя часто ездила в офис, разбирала папки. Она говорила: «Там всё переписано, мама. Всё воруют прямо у нас под носом». А потом добавила: «Но я не дам. Я пойду в полицию, если они не остановятся».
Анна Сергеевна быстро записывала за мной, поджав губы.
— Вы знаете, у кого именно находятся эти документы сейчас?
— Думаю, что у того же, кто положил камни в гроб, — ответила я горько. — У моего дражайшего родственника Дмитрия.
В этот момент к нам быстрым шагом подошёл Игорь Маркович, мой адвокат. Он был спокоен и собран, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих ручку дорогого кожаного портфеля.
— Людмила Викторовна, простите, что прерываю, — он кивнул следователю. — Анна Сергеевна, у меня есть информация, которая может быть вам полезна. Только что мои доверенные лица провели первичный анализ документации, изъятой из кабинета Дмитрия. Той, что мы успели запросить до того, как он всё уничтожил.
Следователь поднялась и с интересом повернулась к нему.
— И что там?
Игорь Маркович вынул из портфеля несколько листов.
— Поддельные подписи моего покойного доверителя, мужа Людмилы Викторовны. Договоры о продаже семейного карьера, датированные периодом, когда он уже находился в реанимации и физически не мог ничего подписывать. Липовые акты приёма-передачи. Подставные фирмы, зарегистрированные на подставных лиц. Большая часть этих махинаций, — он сделал паузу и посмотрел прямо на меня, — была проведена Дмитрием по генеральным доверенностям, которые он получил обманным путём от своего брата, когда тот уже умирал и не вполне отдавал отчёт своим действиям.
Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Значит, Катя была права. Всё, о чём она мне говорила тогда, на кухне, срывающимся от страха голосом — всё это была правда, а не истерика. Я не поверила собственной дочери.
Игорь Маркович тем временем продолжал, обращаясь к следователю:
— Пока мой покойный доверитель был жив, Дмитрий не решался на открытую продажу. Он боялся брата. Но после его смерти оставалось два препятствия: во-первых, Людмила Викторовна как вдова, а во-вторых, Катя как прямая наследница, имеющая законное право на долю. Людмилу Викторовну можно было запугать или ввести в заблуждение. Но Катя начала что-то подозревать, начала копаться в бумагах. И, судя по всему, нашла то, чего видеть ей не следовало.
— Она нашла подлинники с поддельными подписями, — тихо закончила я. — И передала их кому-то. Тому, кому доверяла.
Мы все замолчали. Анна Сергеевна что-то дописала в протоколе и захлопнула папку.
— Мотив для покушения на убийство очевиден, — констатировала она. — Теперь вопрос в том, кто именно реализовал этот мотив. Дмитрий сам или с привлечением наёмных лиц. Я немедленно выношу постановление об эксгумации тела для проведения судебно-медицинской экспертизы. Это позволит нам установить точную причину смерти и характер телесных повреждений.
Игорь Маркович кивнул:
— Это разумно. Более того, я ходатайствую о том, чтобы к материалам дела были приобщены и записи с камер наблюдения из похоронного зала, а также допрошены все сотрудники. У меня есть основания полагать, что камни в гроб были положены незадолго до церемонии.
Анна Сергеевна посмотрела на него долгим взглядом, потом коротко кивнула и отошла к своим коллегам, чтобы отдать распоряжения.
А я осталась сидеть на скамейке, глядя в одну точку. Тент. Белый тент над гробом. Она лежит там. Моя девочка. Моя умница. Она пыталась всех спасти, а я даже не выслушала её как следует.
В этот момент со стороны группы людей, стоявших за лентой, раздался какой-то шум. Я повернула голову и увидела молоденькую девушку, почти ребёнка, которая пыталась прорваться через оцепление. Она была бледна, заплакана и тряслась всем телом.
— Пустите меня! — кричала она полицейскому. — Я должна рассказать! Я видела! Я всё видела, понимаете?!
Я поднялась и подошла ближе. Анна Сергеевна уже была там и жестом приказала полицейскому пропустить девушку.
— Кто вы? — спросила следователь. — Успокойтесь и назовите ваше имя.
— Аня, — всхлипнула та. — Аня Кузнецова. Я работаю в ритуальном зале. Ассистентом.
Я вспомнила её. Именно она оформляла документы, когда мы договаривались о церемонии. Совсем юная, с вечно испуганными глазами. Теперь её страх приобрёл новую, чудовищную форму.
— Что именно вы видели, Аня? — спросила следователь уже мягче.
Девушка обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь согреться, и начала рассказывать, сбиваясь и плача:
— Вчера вечером. Уже после того как все ушли и зал закрылся для посетителей. Я задержалась, потому что нужно было проверить документацию по завтрашним церемониям. И вдруг приехали они. Господин Дмитрий и его жена. Я удивилась, потому что уже было поздно, на улице стемнело. Но он сказал, что они хотят проститься с племянницей наедине. По-семейному. Попросили меня выйти.
— И вы вышли?
— Да. Я не имела права им отказывать. Они же родственники. Я вышла в коридор и ждала. Они пробыли там около получаса. Мне показалось это долгим, но я думала — люди горюют, не надо им мешать. А потом, когда они вышли… — она замолчала и судорожно всхлипнула.
— Что было потом, Аня? Говорите, не бойтесь.
— Когда они вышли, господин Дмитрий нёс пустой чёрный пакет. Свёрнутый. А до того я видела этот пакет у него в руках, когда они только заходили, и он тогда был полным. Очень тяжёлым, он его буквально волок. А потом вышел налегке. И госпожа Марина всё время повторяла: «Скорее, скорее, пока никто не увидел». Она очень спешила. Я ещё подумала: странно. Если они просто прощались, почему они спешат? А когда я зашла в зал проверить, всё ли в порядке, то заметила, что гроб стоит как-то не так. Немного покосился. Но я не решилась открывать его и смотреть. Я просто не могла представить, что…
Она разрыдалась в голос, закрыв лицо руками.
— Я не знала! Клянусь, я не знала, что они делают! Я думала, может, какие-то вещи положили, личные, такое иногда бывает! Но камни… Откуда я могла знать про камни?!
Я стояла и слушала её, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Дмитрий и Марина. Они приехали ночью, к закрытому залу. Они попросили девушку выйти, а сами открывали гроб моей дочери и заталкивали туда камни. Спокойно, расчётливо, зная, что никто не помешает. Они смотрели на мою мёртвую девочку и думали только о том, как скрыть правду.
От тошноты перехватило горло. Я отвернулась и прижала ладонь к губам.
Анна Сергеевна тем временем записывала показания Ани и хмурилась всё больше.
— Вы узнали кого-то из тех, кто мог помогать Дмитрию? Кого-то из его знакомых, кто появлялся в зале в последние дни?
Аня покачала головой.
— Нет, только их. Но я слышала разговор. Когда они ругались, уже на выходе. Марина говорила ему: «Зачем ты её вообще трогал? Мы ведь договаривались только запугать». А он ей ответил: «Заткнись. Я не думал, что так получится. Если бы она не начала орать и угрожать полицией, ничего бы не было». А потом они увидели меня и замолчали.
Внутри меня всё оборвалось. «Зачем ты её вообще трогал». Значит, он не просто угрожал. Он её бил. Он её трогал. Мою девочку.
Игорь Маркович, стоявший рядом, тихо сказал:
— Это уже прямое указание на насильственные действия. Анна Сергеевна, я настаиваю, чтобы Дмитрий и Марина были задержаны немедленно. У вас достаточно оснований.
— Я уже отдала распоряжение, — ответила следователь. — Их задерживают прямо сейчас.
Я обернулась и увидела, как в дальнем конце кладбищенской аллеи двое полицейских усаживают Дмитрия в машину. Марина шла рядом, что-то выкрикивая и размахивая руками. Она успела потерять свою норковую шаль, и теперь её волосы растрепались, а лицо было перекошено страхом и злобой.
Проходя мимо меня, она остановилась. Полицейский попытался подтолкнуть её дальше, но она упёрлась и выкрикнула прямо мне в лицо:
— Ты думаешь, что это конец? Думаешь, ты победила?! Да ты даже не представляешь, с кем связалась, дура! Скажи спасибо, что тебя саму не тронули! Но ничего, ещё не вечер! Ещё не вечер!
Дмитрий дёрнул её за рукав и прошипел сквозь зубы:
— Заткнись, идиотка! Молчи!
Но Марина уже не могла остановиться. Её трясло от ярости и страха одновременно.
— Я тебя по судам затаскаю! За клевету! За вторжение в частную жизнь! За оскорбление чести и достоинства! Мы этого так не оставим! У нас такие адвокаты, что ты своими слезами захлебнёшься!
Я смотрела на неё молча. Прямо в глаза. Она выдержала мой взгляд всего несколько секунд, а потом опустила голову и села в машину.
Когда дверь захлопнулась, я выдохнула и повернулась к Игорю Марковичу.
— Что мне теперь делать?
Он взял меня под локоть и отвёл в сторону, чтобы нас не слышали посторонние.
— Сейчас главное — чтобы вы оставались в правовом поле. Никаких самостоятельных действий, никакой самодеятельности. Я подготовлю иски, обеспечу охрану, подключу все свои связи. Но вы должны мне пообещать, что будете держать себя в руках.
— Обещаю, — ответила я. — Но при одном условии.
— Каком?
— Я доведу это до конца. Чего бы мне это ни стоило. Я обещала Кате.
Он долго смотрел на меня, потом кивнул.
— Хорошо. Тогда работаем.
Я снова обернулась на тент над гробом. Дождь усилился, и капли барабанили по плотной ткани с глухим монотонным звуком. Следователи уже заканчивали осмотр места происшествия, готовились к транспортировке тела в морг для экспертизы.
Я стояла и думала о том, что сказала Марина перед тем, как сесть в машину. «Ты даже не представляешь, с кем связалась». Кто за ними стоит? Кто тот человек, о котором Катя боялась даже упоминать вслух? Дело явно не ограничивалось одним Дмитрием и его жадной женой. За ними маячила чья-то более крупная тень, и эта тень, судя по всему, обладала серьёзным влиянием.
А ещё я думала о том, что завтра начнётся совсем другая жизнь. Жизнь, в которой мне придётся сражаться не только за память дочери, но и за собственную безопасность. Марина угрожала мне открыто, не стесняясь полицейских. Это значит, что они чувствуют поддержку. Это значит, что игра только начинается, и ставки в ней намного выше, чем я предполагала.
— Я справлюсь, — прошептала я, глядя на тент. — Слышишь, Катя? Я справлюсь.
И мне показалось, что в шелесте дождя я снова услышала её голос. Тихий, ласковый, полный доверия. Такой, каким он был при жизни.
Это придало мне сил. Теперь я точно знала: назад дороги нет.
Вечер того же дня опустился на город быстро и безжалостно, словно осень торопилась стереть последние следы солнечного света. В здании следственного комитета на втором этаже горели тусклые лампы, и в их жёлтом свете лица людей казались вырезанными из воска. Я сидела на жёсткой деревянной скамье в коридоре, прижимая к груди сумку с документами, которые успел собрать Игорь Маркович. Рядом со мной сидел он сам — прямой, спокойный, с неизменным кожаным портфелем на коленях. Мы ждали.
После того как полицейские машины увезли Дмитрия и Марину, Анна Сергеевна попросила нас проехать в отдел для дачи официальных показаний. Я подписала протокол, ответила на десятки вопросов и теперь просто сидела, глядя в одну точку на противоположной стене. Где-то там, за дверями кабинетов, решалась судьба людей, которых я ещё недавно называла родственниками.
Игорь Маркович тронул меня за локоть.
— Людмила Викторовна, выпейте воды. Вы бледная.
— Я в порядке, — ответила я, хотя это было неправдой. Я не была в порядке уже несколько дней. Я вообще не знала, смогу ли когда-нибудь снова быть в порядке.
В этот момент дверь в конце коридора открылась, и оттуда быстрым шагом вышла Анна Сергеевна. Её лицо было сосредоточенным, даже мрачным, и она сразу направилась к нам.
— Людмила Викторовна, Игорь Маркович, — сказала она, остановившись напротив нас. — У меня новости. Задержанная Марина изъявила желание дать признательные показания. Она очень напугана и просит о встрече со следователем. Точнее — со мной. Она говорит, что боится за свою жизнь и жизнь сына.
Я выпрямилась.
— Она хочет говорить? Сейчас?
— Да. Она заявила, что готова назвать настоящего заказчика, но только если ей гарантируют защиту. Я намерена допросить её немедленно, пока она в этом состоянии. И я хочу, чтобы вы, Людмила Викторовна, присутствовали в соседней комнате с зеркалом Гезелла. Вы будете слышать и видеть всё, о чём она говорит. Это важно для вашего дела. Вы согласны?
Я переглянулась с Игорем Марковичем. Тот кивнул.
— Да, — ответила я. — Я хочу слышать каждое её слово.
Следователь провела нас в небольшую комнату, отделённую от кабинета для допросов тонированным стеклом. В кабинете уже находились двое полицейских, а за столом сидела Марина.
Она выглядела ужасно. Куда делась та надменная женщина в норковой шали, которая ещё сегодня утром шипела на меня на кладбище? Передо мной сидела растрёпанная, заплаканная, жалкая фигура. Её макияж размазался, волосы выбились из причёски, дорогой маникюр обломался по краям, словно она в отчаянии царапала что-то ногтями. Она дрожала, кутаясь в казённую куртку поверх своего дорогого платья. Её глаза метались по комнате, как у запертого в клетку зверька.
Анна Сергеевна вошла в кабинет и спокойно села напротив.
— Гражданка Марина, вы просили о встрече. Я вас слушаю. Но предупреждаю: всё, что вы скажете, будет занесено в протокол и может быть использовано в суде. У вас есть право на адвоката. Вы хотите его пригласить?
Марина судорожно замотала головой.
— Нет! Не надо адвоката! Того, кого нам дал Дима… он тоже от Багаева! Я ему не верю! Я вообще никому не верю! — она всхлипнула и схватилась за край стола. — Вы должны защитить меня и Руслана! Он обещал нас убить, если мы попадёмся! Он сказал, что его люди достанут нас даже из тюрьмы! Вы не знаете, какой это человек!
— Успокойтесь, — твёрдо, но без резкости сказала Анна Сергеевна. — Рассказывайте по порядку. Кто такой Багаев? Как он связан с вами и с гибелью Екатерины?
Марина глубоко вздохнула, вытерла нос рукавом и начала говорить. Её голос то срывался на плач, то становился глухим и бесцветным.
— Аслан Багаев — это деловой партнёр Димы. Они уже несколько лет проворачивают дела с карьером. Дима говорил, что Аслан — человек серьёзный, с большими связями, что он поможет нам стать богатыми. Когда брат Димы, то есть муж Людмилы, умер, встал вопрос о карьере. Катя начала совать нос в бумаги. Она нашла документы. Те самые, где подписи были подделаны. И она сказала, что пойдёт в полицию. Мы испугались. Дима позвонил Багаеву. А тот сказал: «Проблему нужно решать. Девчонка много знает. Сделайте так, чтобы она замолчала. Я заплачу».
Я замерла у стекла. Игорь Маркович положил руку мне на плечо, но я её почти не почувствовала.
— Что значит «я заплачу»? — уточнила следователь.
— Тридцать миллионов рублей, — выдохнула Марина и снова всхлипнула. — Это был аванс за убийство. Он перевёл деньги на счёт подставной фирмы, сказал, чтобы мы наняли кого-то, кто сделает всё чисто. Но Дима… Дима хотел сэкономить и решил сделать всё сам. Сказал, что незачем платить посредникам, мы и сами справимся. Мы думали только запугать её. Встретиться с ней, показать, что мы серьёзны. Чтобы она испугалась и забрала заявление. Но всё пошло не так.
Анна Сергеевна наклонилась вперёд.
— Расскажите подробнее. Где произошла встреча?
— В заброшенном ангаре возле карьера. Мы позвали её туда под предлогом, что хотим всё обсудить по-семейному. Она согласилась. Мы взяли с собой… в общем, Дима взял оружие для устрашения. Но когда Катя поняла, что мы не шутим, она начала кричать, говорить, что уже отправила копии документов адвокату. Дима разозлился. Он ударил её. Один раз. Но она упала и ударилась головой о бетонный выступ. Очень сильно. Мы думали, она просто потеряла сознание. А когда подошли… всё.
Марина закрыла лицо руками и затряслась в беззвучном плаче.
— Она была мертва, — продолжила она сквозь слёзы. — Мы в панике. У нас труп. И мы позвонили Багаеву. А он сказал: «Утопите её в карьере. Привяжите камни и бросьте. Там глубина, никто не найдёт». Мы так и хотели сделать. Дима притащил мешок с камнями, такими, как в карьере. Мы поехали к дальнему склону. Но там кто-то был. Охранник обходил территорию. Мы испугались, бросили всё и уехали с телом обратно. А потом решили, что инсценируем несчастный случай дома. Скажем, что Катя упала с лестницы. Вызвали скорую, полицию. Все поверили.
— А камни? — спросила следователь. — Почему вы положили их в гроб?
Марина подняла красные от слёз глаза.
— Мы боялись, что камни найдут. На них могла остаться её кровь. И волосы. И одежда. Мы хотели их выбросить, но Дима сказал: «Лучшее место спрятать — это могила. Никто никогда не откроет гроб». Мы думали, что всё пройдёт гладко. Что гроб просто опустят, и никто ничего не узнает. Откуда нам было знать, что он окажется таким тяжёлым, что его не смогут поднять? Мы не думали о весе! Мы просто хотели спрятать улики!
В комнате для наблюдения повисла гулкая тишина. Я стояла, прижав ладонь к холодному стеклу, и чувствовала, как по щекам текут слёзы, хотя глаза, казалось, давно высохли. Вот так, просто и буднично, моя девочка стала помехой. Просто девочка, которая хотела справедливости, которую ударили и которую потом пытались утопить, а когда не вышло — спрятали в гроб с камнями, как отработанный материал.
Игорь Маркович тихо кашлянул у меня за спиной.
— Людмила Викторовна, это очень важные показания. Их достаточно для предъявления обвинения Дмитрию в убийстве. Но Багаев… Она назвала его заказчиком. Однако это только её слова. Нужны доказательства.
Я вытерла слёзы.
— Она сказала про тридцать миллионов. Это можно отследить.
— Да, банковские переводы, возможно, найдут. Но Багаев не глупый человек. Скорее всего, всё провели через цепочку фирм, и концов уже не найти. И он наверняка подготовил себе алиби.
Между тем в кабинете Марина продолжала:
— Я умоляю вас, защитите моего сына! Руслан ни в чём не виноват! Он даже не знал! Багаев сказал Диме: «Если вы попадётесь, я позабочусь о том, чтобы ваша семья ответила за всё». Он угрожал убить нас! Даже здесь, даже сейчас я боюсь, что он до меня доберётся!
Анна Сергеевна подписала протокол и встала.
— Ваши показания зафиксированы. Что касается защиты — мы примем меры безопасности. Но я должна вас предупредить: ваше признание не освобождает вас от ответственности за соучастие в убийстве и сокрытие преступления. Однако явка с повинной может смягчить наказание.
Марина закивала, размазывая по лицу слёзы и остатки туши.
— Я понимаю. Я всё понимаю. Только спасите моего сына!
Её вывели из кабинета. Я вышла в коридор вслед за Анной Сергеевной.
— Что теперь? — спросила я. — Вы сможете задержать Багаева?
Следователь покачала головой.
— На основании одних показаний Марины — нет. Это косвенная улика. Нам нужно подтверждение. Финансовые документы, записи разговоров, возможно, показания сообщников. Пока у нас есть только слова. Но я обещаю вам, я сделаю всё возможное.
Мы вышли в главный холл здания, и в этот самый момент к крыльцу подъехал чёрный тонированный внедорожник. Из машины вышел крупный мужчина с холодным, ничего не выражающим лицом и двумя телохранителями в одинаковых костюмах. Я узнала его сразу, хотя видела прежде лишь на фотографиях в журналах, которые читал мой покойный муж. Аслан Багаев. Собственной персоной.
Он двигался спокойно, уверенно, словно пришёл на деловую встречу, а не в следственный комитет. У входа его уже ждал адвокат — высокий мужчина в дорогом пальто, который подобострастно зашептал что-то ему на ухо.
Багаев прошёл мимо меня, и на мгновение наши взгляды встретились. Его глаза были светлыми, почти прозрачными, и в них не было ни страха, ни волнения — только холодная, расчётливая пустота. Он чуть замедлил шаг и едва заметно кивнул, как кивают старой знакомой, а потом проследовал в кабинет следователя.
Анна Сергеевна переглянулась с Игорем Марковичем.
— Он пришёл сам, — сказала она. — Добровольно. Я обязана провести допрос. Ждите здесь.
Допрос длился около часа. Я мерила шагами коридор, а адвокат сидел на скамье и что-то писал в своём блокноте. Наконец дверь открылась, и Багаев вышел. Его лицо было всё таким же спокойным, но в уголках губ появилась слабая, презрительная усмешка.
Проходя мимо меня, он остановился на секунду.
— Соболезную вашему горю, Людмила Викторовна, — произнёс он негромко, почти участливо. — Такая молодая, такая красивая. Безумно жаль.
Я сжала кулаки.
— Вы не имеете права произносить её имя.
Он пропустил мои слова мимо ушей, словно я была пустым местом.
— Следствие обязательно найдёт виновных, — продолжил он. — Всегда находятся те, кто слишком много говорит и слишком мало думает. А настоящие деловые люди, поверьте, всегда остаются на плаву. Потому что умеют договариваться. В отличие от некоторых.
Он слегка наклонил голову, словно прощаясь, и вышел из здания в сопровождении охранников.
Я резко повернулась к Анне Сергеевне, которая стояла в дверях с ничего не выражающим лицом.
— Что? Что он сказал?
Следователь устало потёрла переносицу.
— Он предоставил алиби. Железное. На момент смерти вашей дочери он находился в другом регионе. У него на руках электронные билеты, записи с камер наблюдения в аэропорту, свидетели, подтверждающие его присутствие на переговорах. Что касается тридцати миллионов — он заявляет, что это был обычный коммерческий платёж за оборудование для карьера, а Дмитрий неправильно интерпретировал разговор. Он готов предоставить все платёжки и договоры с поставщиками.
— Но это же ложь! — воскликнула я.
— Возможно. Но у нас нет доказательств обратного. Запись в блокноте Дмитрия недостаточна. Показания Марины — это слова одного обвиняемого против другого. Имея хороших адвокатов, Багаев легко развалит это в суде. Он не просто так пришёл сам. Он демонстрирует уверенность. У него всё схвачено.
Я опустилась на скамью и закрыла лицо руками. Перед глазами стояло его лицо — спокойное, самодовольное, с этой мерзкой ухмылкой. Он знал, что недосягаем. Он знал, что моя дочь мертва, а он выйдет сухим из воды.
Игорь Маркович присел рядом.
— Людмила Викторовна, послушайте меня. Это ещё не конец. У нас есть показания Марины, у нас есть камни, у нас есть заключение экспертизы по побоям, которое скоро будет готово. Мы будем искать связь между Багаевым и Дмитрием через банковские операции. Мы подадим ходатайство о проверке всех аффилированных фирм. Такие люди, как Багаев, всегда оставляют следы. Просто нужно время и настойчивость.
Я подняла голову и посмотрела ему в глаза.
— Вы верите мне? Верите, что он — заказчик?
— Верю. Но суду нужны не наши веры, а факты. И мы их добудем.
Я вздохнула и выпрямилась. В висках стучало, в горле стоял ком, но где-то внутри снова зажёгся тот самый упрямый огонь, который не дал мне упасть на кладбище, когда открыли гроб.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Тогда продолжаем работать. Я обещала Кате, что дойду до конца. Я не отступлюсь, даже если мне придётся идти против всех.
Анна Сергеевна подошла к нам и положила руку мне на плечо.
— Я сделаю всё, что в моих силах. Обещаю вам. А пока вам лучше поехать домой и отдохнуть. Завтра будет сложный день. Очень сложный.
Я кивнула и медленно встала. Мы вышли на улицу. Холодный ветер тут же ударил в лицо, но я не стала кутаться в платок. Мне нужно было чувствовать холод, чтобы не заснуть, чтобы не смириться, чтобы не забыть. Катя не заслужила того, что с ней сделали. И я не успокоюсь, пока последний из тех, кто причастен к её гибели, не ответит за свои преступления. Даже если этот человек — влиятельный и опасный Аслан Багаев, считающий себя неуязвимым. Ничего. Я найду способ. Ради моей девочки.
Следующее утро встретило меня глухой, выматывающей тишиной. Я сидела на кухне в стареньком халате, который носила ещё при муже, и бессмысленно водила пальцем по краю остывшей чашки. Чай давно остыл, но я не замечала. Передо мной лежала стопка счетов за электричество — машинально перебирала их, пытаясь хоть чем-то занять руки. Тиканье настенных часов казалось оглушительным. За окном моросил всё тот же серый дождь, что начался ещё на кладбище, и казалось, что он никогда не закончится.
Я не спала почти всю ночь. Едва закрывала глаза, передо мной вставало лицо Кати — такое, каким я увидела его, когда открыли гроб. Измученное, с синяками на запястьях, которые так старательно прикрыли рукавами платья. И эти камни. Тяжёлые, серые камни, давившие ей на грудь.
В соседней комнате раздался скрип дивана. Я вздрогнула и обернулась. Там сидела моя мать, Нина Петровна, которая приехала вчера поздно вечером якобы для того, чтобы поддержать меня в трудную минуту. Поддержка её, как выяснилось уже сегодня, оказалась совсем иного рода.
— Ну что, Люся? — раздался её скрипучий голос, и в дверном проёме показалась её сухощавая фигура в старом коричневом платье, которое она таскала ещё при жизни моего отца. — Добилась своего? Опозорила семью на весь край? Теперь перед всеми соседями стыдно.
Я медленно подняла голову.
— Мам, о чём ты говоришь? Мою дочь убили. Катю убили.
Она вошла в кухню, тяжело опираясь на косяк, и уселась напротив меня.
— Да знаю я, — она махнула рукой, даже не взглянув в мою сторону. — Жалко девочку, конечно. Молодая совсем. Но что теперь поделаешь, смерть уже не отменишь. Зачем надо было этот цирк на кладбище устраивать? Цирк, да ещё и при всём честном народе. Нельзя было тихо, по-семейному всё решить? Похоронили бы по-человечески, помянули бы и закрыли тему.
Я вскочила. Чашка покачнулась, и холодный чай плеснул на скатерть.
— Цирк? Ты называешь цирком то, что я вскрыла убийство собственной дочери?!
— А что ты вскрыла? — усмехнулась мать, поправляя выбившуюся прядь седых волос за ухо. — Что Дима деньги взял? Так все берут. Это бизнес, Люся, жизнь. Крутятся люди как могут. Не тронь они Катю, карьер бы продали, и вы бы жили припеваючи. Думаешь, я не знаю, как всё было? Думаешь, я слепая?
Я замерла. Внутри что-то оборвалось и ухнуло в пустоту.
— Ты знала? — прошептала я. — Ты знала о махинациях и молчала?
Нина Петровна медленно поднялась с табурета. Её лицо хранило спокойствие статуи, и лишь кончики пальцев чуть подрагивали.
— Знала, — кивнула она. — Дима мне всё объяснил.
— И ты его покрывала?!
— Покрывала! — вдруг рявкнула она с такой силой, что я вздрогнула. — Потому что он обещал мне долю! Две квартиры в центре города! Мне, твоей родной матери, которая всю жизнь на вас положила! И что теперь, когда ты засадила Диму и Марину, а этот Багаев вышел сухим из воды? Что мне теперь делать, а? На старости лет по съёмным углам скитаться прикажешь?!
Она ударила сухоньким кулачком по столу. Чашка окончательно опрокинулась и покатилась по скатерти, оставляя за собой мокрый след. Я смотрела на свою мать и не узнавала её. Впервые за сорок с лишним лет я видела не уставшую пожилую женщину, которая растила меня без отца, во всём себе отказывая, а хищную, расчётливую старуху с горящими от жадности глазами.
— Ты продала мою дочь, — тихо выговорила я, с трудом шевеля непослушными губами. — Ты знала, что её убьют, и всё равно молчала.
— Я не знала, что убьют! — отрезала мать, на мгновение отводя взгляд. — Мне сказали, что девчонку просто припугнут. Сказали, что с ней поговорят по-серьёзному, и она перестанет рыпаться. Я потом только поняла, что всё зашло далеко. Но было уже поздно. Что мне оставалось делать? Только не мешать, чтобы хоть что-то спасти для себя. У меня пенсия восемь тысяч, Люся. Восемь тысяч! А тут две квартиры! Ты вообще понимаешь, что это такое?
— Вон из моего дома.
— Что?
— Вон! — закричала я, вскакивая и указывая ей на дверь. — Собирай свои вещи и уходи! Чтобы духу твоего здесь не было!
Лицо матери исказилось. Она схватила свою потрёпанную сумку, стоявшую у двери, и бросилась в коридор. На пороге она резко обернулась, и на меня обрушился её полный ненависти взгляд.
— Ты ещё приползёшь ко мне на коленях! Да! Когда полиция ничего не докажет, а Багаев тебя в порошок сотрёт, ты приползёшь и будешь просить прощения! И я не прощу! Никогда! Поняла ты меня?! Ни-ко-гда!
Дверь громко хлопнула так, что задрожали стёкла в прихожей. Я осталась стоять посреди кухни, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Меня предала не только родня мужа, не только деловые партнёры и так называемые друзья семьи. Меня предала собственная мать. Та, кто должна была быть самым близким и родным человеком на всём белом свете.
Я опустилась на табурет и закрыла лицо руками. Плечи тряслись, но слёз уже не было. Они кончились где-то там, на кладбище, когда я смотрела на камни в гробу. Внутри меня разрасталась ледяная пустота, и в этой пустоте зарождалось нечто новое — холодная, спокойная решимость. Я больше не имела права на слабость. Слабость убьёт меня, а заодно похоронит и последнюю надежду на справедливость.
Я поднялась, подошла к окну и долго смотрела на серый двор, на мокрые скамейки, на голые ветки деревьев. Потом взяла телефон и набрала номер.
— Игорь Маркович, — сказала я, когда на том конце ответили. — У меня новые данные. Моя мать, Нина Петровна, была в сговоре с Дмитрием и знала о готовящемся нападении на Катю. Она призналась мне в этом только что. Я прошу вас зафиксировать это для следствия.
Адвокат помолчал несколько секунд. Я слышала, как он тяжело вздохнул.
— Людмила Викторовна, я понимаю, насколько вам тяжело это говорить. Но то, что вы сейчас сообщаете, тянет на укрывательство преступления и соучастие. Вы отдаёте себе отчёт в том, что для вашей матери это может обернуться уголовным делом?
— Отдаю, — ответила я спокойно. — Она продала мою дочь за две квартиры. Я не желаю ей зла, но я хочу, чтобы правда вышла наружу. Вся правда. До самого дна.
— Хорошо, — сказал он. — Я сегодня же свяжусь со следователем Ковалёвой и передам ей эту информацию. Заодно сообщу о том, что ваша мать может попытаться скрыться или уничтожить улики. Плюс к тому, нужно срочно проверить её банковские счета и недвижимость — если Дмитрий давал ей деньги, это будет подтверждением её участия.
Я поблагодарила его и положила трубку. Потом подошла к шкафу в прихожей, где стояла старая картонная коробка с фотографиями. Достала оттуда снимок, сделанный три года назад: мы с Катей на море, она смеётся, держит в руках ракушку, а ветер развевает её светлые волосы. Я долго смотрела на этот снимок, пытаясь вспомнить её смех, но вместо смеха слышала только скрип поднимаемой крышки гроба.
Внезапно в дверь позвонили. Я вздрогнула и пошла открывать. На пороге стояла Светлана — та самая подруга Кати, которая записала разговор Дмитрия на диктофон и передала его полиции. Она была бледной, под глазами залегли тени, но держалась прямо.
— Здравствуйте, тётя Люда, — тихо сказала она. — Можно войти?
Я посторонилась, пропуская её в прихожую. Она разулась, прошла на кухню и села на тот самый табурет, где ещё недавно сидела моя мать. Я молча поставила перед ней чашку с горячим чаем. Она взяла её обеими руками, но пить не стала — просто грела ладони.
— Я не могла не прийти, — начала она, глядя в чашку. — После вчерашнего… Я всё думаю. Катя мне рассказывала кое-что, а я тогда не придала значения. А теперь понимаю, что это было важно.
— Что именно? — спросила я, садясь напротив.
— За пару недель до смерти она сказала мне: «Света, если со мной что-то случится, знай — это не случайность. Ищи в документах отца». Она говорила так серьёзно, что мне стало страшно. Но я подумала — ну что может случиться, мы же в цивилизованном мире живём. А потом ещё… ещё она сказала одну странную вещь. Сказала, что бабушка Нина знает больше, чем говорит.
Я закрыла глаза. Значит, Катя подозревала даже собственную бабушку. И никому, кроме подруги, не сказала, потому что боялась, что я не поверю. И действительно не поверила бы. Тогда. До того, как увидела камни.
— Света, — сказала я, открывая глаза. — Ты правильно сделала, что пришла. Всё, что ты помнишь, запиши на бумагу. Каждую мелочь, каждый разговор. Это может помочь следствию.
Она кивнула и вдруг запнулась, словно решаясь на что-то.
— Тётя Люда, я ещё кое-что знаю. Про Багаева.
Я напряглась.
— Что именно?
— Катя однажды сказала, что он приезжал к ним в офис. Задолго до всей этой истории. Она тогда ещё смеялась, говорила: «Дядька страшный, как из бандитского фильма, а глаза — просто стеклянные». А потом, уже когда начались угрозы, она сказала, что видела его с Дмитрием в каком-то ресторане за городом. Они о чём-то громко спорили. И будто бы Дмитрий ему сказал: «Я не убийца, я на мокрое дело не подписывался». А Багаев ему ответил: «Ты уже подписался, когда взял мои деньги». Вот дословно. Она запомнила, потому что очень испугалась.
Я почувствовала, как внутри всё холодеет.
— Ты сказала об этом следователю?
— Ещё нет. Я боялась. Но сейчас я пойду и скажу.
Я взяла её за руку.
— Иди. Прямо сейчас. И ничего не бойся. Если надо, Игорь Маркович пойдёт с тобой.
Светлана кивнула, допила чай и поднялась. Я проводила её до двери, а когда она ушла, вернулась на кухню и села обратно к столу. В голове крутились слова Кати, переданные Светланой. «Я не убийца, я на мокрое дело не подписывался». Значит, Дмитрий действительно колебался. Значит, Багаев давил на него. Значит, именно Багаев был тем самым спусковым крючком, который превратил запугивание в убийство.
Я встала и подошла к окну. По стеклу стекали струйки дождя, и серый двор за ними казался размытым, нереальным. Где-то там, в этом городе, ходил на свободе человек, заказавший мою дочь. Ходил, ездил на дорогих машинах, пил кофе, смеялся, заключал сделки. И считал, что он неприкасаем.
— Ошибаешься, — прошептала я, глядя на своё отражение в мокром стекле. — Ты очень сильно ошибаешься.
Я снова взяла телефон и набрала Анну Сергеевну.
— Алло? Это Людмила Викторовна. У меня есть важная информация от подруги Кати. Похоже, мы можем подтвердить причастность Багаева к заказу убийства. Свидетельские показания, прямая речь, хронология. Я прошу немедленно допросить Светлану Никонову. Она сейчас едет к вам.
— Принимаем, — коротко ответила следователь. — Спасибо, что не теряете времени.
Я положила телефон на стол и обвела взглядом пустую кухню. На скатерти всё ещё темнело пятно от разлитого чая. Я взяла тряпку и начала медленно, тщательно вытирать его, словно вместе с этим пятном можно было стереть и всё остальное — предательство матери, смерть дочери, холодный взгляд Багаева.
Но я знала, что это невозможно. Некоторые пятна не отстирываются. Некоторые раны не заживают. И единственное, что мне осталось — идти вперёд и добиваться правосудия любыми законными способами. Для Кати. Для её памяти. Для того, чтобы её смерть не была напрасной.
Через два часа ко мне приехал Игорь Маркович. Он выглядел усталым, но в глазах его светилась та же решимость, что и у меня.
— Я передал следователю информацию о вашей матери, — сказал он, проходя в гостиную. — Нину Петровну вызовут на допрос сегодня же. Что касается Светланы — её показания уже зафиксированы. Анна Сергеевна считает, что в сочетании с признанием Марины это даёт основание для более тщательной проверки Багаева. Его финансовые потоки, телефонные переговоры, перемещения — всё это сейчас будут отрабатывать. Но быстро это не случится. Такие дела тянутся месяцами, иногда годами.
— Я готова ждать, — ответила я. — Сколько потребуется.
— Это ещё не всё, — продолжил адвокат и замялся. — Я выяснил кое-что о Багаеве. У него обширные связи в региональной администрации. Очень влиятельные покровители. Он не просто бизнесмен, он — системный игрок. Возможно, именно поэтому он так уверен в своей безнаказанности.
— То есть вы хотите сказать, что у него везде свои люди?
— Именно. Поэтому нам нужно быть предельно осторожными. Никаких публичных обвинений в его адрес, пока не соберём неопровержимые доказательства. Иначе он легко обернёт всё против вас — подаст иск о клевете, и вы окажетесь в положении обвиняемой. Он только этого и ждёт.
Я сжала руками колени.
— Я понимаю. Я буду действовать по закону и только через вас. Но я не отступлюсь. Даже если против меня ополчится весь мир.
Игорь Маркович долго смотрел на меня, потом молча кивнул. В его глазах я прочитала уважение — усталое, но искреннее. Он открыл портфель, достал какие-то бумаги и начал объяснять дальнейший план действий. Я слушала внимательно, записывала, задавала вопросы.
Когда он ушёл, за окном уже сгустились сумерки. Я включила свет, заварила свежий чай и села за стол. На стене напротив висел старый календарь с прошлогодней фотографией Кати. Она улыбалась мне, молодая и полная жизни. Я подняла чашку, словно чокаясь с ней.
— За тебя, моя девочка, — сказала я вслух. — За то, чтобы справедливость восторжествовала.
И сделала глоток горячего, обжигающего чая. Такого же горячего, как моя ненависть к тем, кто отнял у меня дочь, и такого же крепкого, как моя решимость идти до конца.
Прошло три месяца. Три долгих, выматывающих месяца, наполненных бесконечными допросами, очными ставками, экспертизами и бумажной волокитой. За это время я похудела на восемь килограммов, почти перестала спать и выучила наизусть все статьи Уголовного кодекса, которые Игорь Маркович цитировал мне по памяти. Но сегодня должно было всё решиться. Сегодня был суд.
Здание областного суда встретило меня холодным мрамором ступеней и гулом голосов. У входа толпились журналисты, блогеры, просто зеваки, привлечённые громким делом, которое в прессе уже успели окрестить «Делом о каменном гробе». Жёлтые ленты новостей пестрели заголовками: «Скандал в семье миллионеров», «Мать обвиняет родственников в убийстве дочери», «Кто такой Аслан Багаев и почему он до сих пор на свободе?». Я прошла сквозь толпу, не отвечая на вопросы и не глядя в объективы камер. Рядом со мной шёл Игорь Маркович, прямой и невозмутимый, в своём лучшем костюме, с кожаным портфелем, в котором лежали все материалы дела, собранные за эти месяцы.
Зал заседаний был набит до отказа. Я села на своё место напротив клетки из пуленепробиваемого стекла, где уже находились Дмитрий и Марина. Он осунулся, похудел настолько, что дорогой костюм висел на нём мешком. Глубокие залысины стали заметнее, под глазами залегли чёрные круги. Он смотрел исподлобья, как загнанный в угол зверь, и нервно теребил манжет рубашки. Марина сжалась в комок на соседней скамье, стараясь не встречаться со мной глазами. Она больше не напоминала ту надменную женщину в норковой шали, которая ещё недавно шипела на меня на кладбище. Теперь это была блёклая, заплаканная фигура с трясущимися руками и бегающим взглядом.
Рядом с ними сидел их адвокат — дорогой столичный юрист в костюме, который стоил больше, чем моя годовая пенсия. Игорь Маркович шепнул мне, что этого адвоката наняли не сами подсудимые, а неизвестные покровители, оставшиеся в тени. Я сразу поняла, о ком речь.
Судья — немолодая женщина с усталым лицом и строгими очками в тонкой оправе — заняла своё место и открыла заседание. Секретарь зачитал состав суда, перечислил стороны процесса. Потом судья предоставила слово прокурору.
Прокурор — мужчина лет пятидесяти с седыми висками и командным голосом — начал зачитывать обвинительное заключение. Его голос разносился по залу ровно и безжалостно, и каждое слово падало тяжёлым камнем в гулкую тишину.
— Дмитрий и Марина обвиняются в совершении преступлений, предусмотренных статьёй сто пятой Уголовного кодекса — убийство, совершённое группой лиц по предварительному сговору из корыстных побуждений, а также статьёй двести сорок четвёртой — надругательство над телом умершей, и статьёй трёхсот тридцатой — самоуправство с причинением существенного вреда.
Я смотрела на Дмитрия и видела, как дёргается его кадык. Он глотал воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Марина беззвучно плакала, закрывая лицо ладонями. Адвокат что-то быстро записывал в блокнот.
Прокурор продолжал. Он подробно изложил картину преступления: как Дмитрий и Марина вступили в преступный сговор с целью устранения Екатерины, которая узнала о махинациях с карьером и грозила обратиться в полицию. Как они заманили её в заброшенный ангар под предлогом семейного разговора, где Дмитрий ударил её, в результате чего Катя упала и получила травму головы, несовместимую с жизнью. Как они попытались скрыть следы преступления, планируя утопить тело в карьере, но испугались свидетелей и вместо этого инсценировали несчастный случай. И как, уже после смерти, они положили в гроб камни, чтобы спрятать улики.
— Следствием установлено, — завершал прокурор, — что подсудимые действовали осознанно, из корыстных побуждений, желая завладеть семейным бизнесом. Их вина подтверждается свидетельскими показаниями, заключениями судебно-медицинской и криминалистической экспертиз, а также признательными показаниями самой Марины, данными в ходе предварительного следствия.
Судья обратилась к клетке:
— Подсудимый Дмитрий, вам предоставляется последнее слово. Что вы можете сказать в своё оправдание?
Дмитрий медленно поднялся. Он держался за край барьера, и я видела, как побелели его пальцы. Голос его дрожал и срывался, но он пытался говорить твёрдо.
— Я не хотел убивать Катю. Клянусь, не хотел. Это всё Багаев. Это он приказал. Он дал деньги и потребовал, чтобы мы решили проблему. Я боялся его. Он угрожал моей семье. Если бы я отказался, он убил бы и меня, и Марину, и Руслана. Я только выполнял чужую волю. Я стал заложником обстоятельств.
Зал загудел. Судья постучала молотком.
— Тишина! — рявкнула она. — Подсудимый, у вас всё?
— Всё, — опустил голову Дмитрий.
— Подсудимая Марина, ваше последнее слово.
Марина поднялась, цепляясь за скамью. Её губы тряслись, а голос звучал глухо и безнадёжно.
— Я прошу прощения у Людмилы Викторовны. Я знаю, что моего прощения недостаточно. Я знаю, что виновата. Но я тоже боялась. Я не хотела, чтобы убили Катю. Я думала, всё ограничится запугиванием. Когда всё случилось, я была в ужасе. Я умоляю суд о снисхождении. У меня сын. Руслан ни в чём не виноват. Пожалуйста.
Она села и разрыдалась, уткнувшись в ладони. Адвокат попытался её утешить, но она только отмахнулась.
И тут произошло то, чего не ожидал никто. В зале раздался звонкий голос:
— Ложь! Всё это ложь!
Все головы повернулись. К барьеру быстрым шагом шла высокая молодая женщина в тёмном платке. Я узнала её сразу. Это была Аня Кузнецова, та самая ассистентка из ритуального зала, которая давала показания на кладбище. Но сегодня она выглядела совершенно иначе — не испуганной девочкой, а уверенной в себе взрослой женщиной.
— Разрешите обратиться, ваша честь! — сказала она громко.
Судья нахмурилась.
— Вы кто? Представьтесь.
— Анна Кузнецова, свидетель по данному делу. Я уже давала показания на предварительном следствии. Но сегодня я услышала, как подсудимый врёт, и не могу молчать. Я прошу разрешения дополнить свои показания.
Судья переглянулась с прокурором, потом кивнула.
— Суд разрешает. Говорите.
Аня выпрямилась и заговорила, чеканя каждое слово:
— Я была на допросах после того дня, когда дала первые показания. И я слышала, как Марина в коридоре кричала на Дмитрия. Она кричала: «Зачем ты её так сильно ударил, если мы хотели только припугнуть? Она же сразу в полицию побежала. Всё из-за тебя, дурак!» А он ей отвечал: «Заткнись! Я думал, она просто потеряет сознание от страха. Я не рассчитывал, что она упадёт и ударится головой». Это не был приказ Багаева! Это была их инициатива! Он сам решил её ударить! Он сам довёл ситуацию до убийства, а теперь пытается свалить всё на заказчика!
— Что?! — взвизгнула Марина, вскакивая с места. — Она врёт! Она всё выдумала! Мы такого не говорили!
— Тихо! — грохнула молотком судья. — Подсудимая, сядьте! Немедленно!
Марину силой усадили обратно. Адвокат что-то зашептал ей на ухо, но она только трясла головой, не слушая его.
Аня тем временем продолжала:
— Более того. В тот вечер, когда они приезжали в ритуальный зал и клали камни в гроб, я слышала ещё один разговор. Дмитрий говорил Марине: «Главное, чтобы мамаша не приказала открыть гроб. Если она вскроет — нам конец». А Марина ему отвечала: «Не вскроет. Она слишком занята своими слезами. Она ничего не заметит». Вот. Я запомнила каждое слово, потому что мне стало страшно. Я тогда ещё не понимала, что произошло, но уже чувствовала неладное.
В зале повисла мёртвая тишина. Даже журналисты перестали строчить в блокнотах. Судья сняла очки и медленно протёрла стёкла платком. Я видела, как у неё подрагивают пальцы. Она явно была потрясена не меньше остальных.
Прокурор встал.
— Ваша честь, прошу приобщить данные показания к делу. Они подтверждают умысел подсудимых и опровергают версию о давлении со стороны третьих лиц.
— Ходатайство удовлетворено, — кивнула судья.
Игорь Маркович наклонился ко мне и прошептал:
— Это очень хорошо. Теперь у суда нет сомнений, что инициатива исходила именно от Дмитрия. Багаев, конечно, по-прежнему остаётся в тени, но для сегодняшнего приговора это неважно. Сегодня судят их.
Я кивнула, не в силах говорить. Комок в горле стал твёрдым и горячим.
Судья объявила перерыв для вынесения приговора. Эти сорок минут тянулись бесконечно. Я сидела на скамье и смотрела в одну точку, на герб над судейским местом. Дмитрий и Марина сидели за стеклом, и я чувствовала их взгляды, но не оборачивалась. Я больше не хотела их видеть. Никогда.
Наконец судья вернулась. Все встали. Зал замер.
— Именем Российской Федерации, — начала она, и каждое её слово звучало как удар колокола. — Суд признал Дмитрия и Марину виновными в совершении преступлений, предусмотренных статьями сто пятой, двести сорок четвёртой и трёхсот тридцатой Уголовного кодекса Российской Федерации.
Она сделала паузу и продолжила:
— Дмитрию суд назначает наказание в виде двадцати двух лет лишения свободы с отбыванием в колонии строгого режима. Марине суд назначает наказание в виде восемнадцати лет лишения свободы с отсрочкой наказания до достижения их несовершеннолетним сыном четырнадцатилетнего возраста. Также суд постановляет взыскать с осуждённых в пользу потерпевшей Людмилы Викторовны пятьдесят миллионов рублей в качестве компенсации морального вреда.
Марина закричала. Это был даже не крик, а какой-то животный вой, который заполнил весь зал. Она вцепилась в барьер и начала колотить по нему кулаками.
— Руслан! Что будет с Русланом?! — орала она. — Не трогайте моего сына! Он ни в чём не виноват!
Дмитрий стоял бледный как полотно и молчал. Его адвокат что-то быстро говорил ему, но он, кажется, даже не слышал. Он смотрел прямо перед собой остановившимся взглядом, и в этом взгляде не было ничего, кроме пустоты.
Судья стукнула молотком и объявила заседание закрытым. Конвой начал выводить осуждённых. Марина всё ещё кричала и вырывалась, её почти волоком тащили по проходу. Я встала и, не дожидаясь окончания суматохи, вышла из зала.
На улице меня сразу окружили журналисты. Микрофоны, камеры, вспышки — всё смешалось в одну пёструю толпу.
— Людмила Викторовна! Что вы чувствуете сейчас?
— Как вы прокомментируете приговор?
— Что будете делать дальше?
Игорь Маркович попытался заслонить меня от камер, но я легонько отстранила его и сделала шаг вперёд. Я знала, что сейчас нужно сказать. Не для журналистов — для Кати. Для неё и для всех, кто окажется в похожей ситуации.
— Сегодня суд вынес справедливый приговор, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо. — Дмитрий и Марина получили по заслугам. Но справедливость восторжествовала не до конца. Вы все знаете, о ком я говорю. Аслан Багаев, заказчик этого убийства, по-прежнему на свободе. Он думает, что ему всё сойдёт с рук. Что его деньги и связи защитят его от ответственности. Но я обращаюсь к нему прямо сейчас. Слышите, Аслан? Я не остановлюсь. Я дойду до Верховного суда, до генеральной прокуратуры, до любого кабинета, куда меня пустят, но вы ответите за смерть моей дочери. Это не угроза, это обещание.
Журналисты загалдели, задавая новые вопросы, но я больше не слушала. Я повернулась и пошла к машине. Игорь Маркович открыл передо мной дверь, и я села, чувствуя, как силы покидают меня.
— Вам нужно отдохнуть, — сказал он, садясь рядом и давая знак водителю трогаться. — Сегодня был тяжёлый день.
— Да, — согласилась я. — Но он был важен. Спасибо вам за всё.
Адвокат кивнул и отвернулся к окну. А я закрыла глаза и попыталась представить лицо Кати. Её улыбку, её голос, её смех. Это удавалось всё хуже — время безжалостно стирало живые черты, оставляя только фотографии. Но одно я знала точно. Сегодня я сделала для неё всё, что могла. И буду делать дальше, пока хватит сил и пока жив последний из тех, кто причастен к её гибели.
Вечером я сидела на кухне и перебирала старые Катины рисунки, которые хранила в картонной папке. Она любила рисовать в детстве — ярко, смело, с каким-то особенным чувством цвета. Я смотрела на акварельное солнце, на кривоватые домики, на неумелые, но такие трогательные портреты нашей семьи и чувствовала, как внутри что-то медленно отпускает. Нет, не боль — боль останется со мной навсегда. Но то, что отпускало, было бессилие. Теперь я знала, что могу бороться. Что даже один человек может противостоять системе, если у него есть правда и память.
На следующий день история получила неожиданное продолжение. Утром мне позвонила Анна Сергеевна.
— Людмила Викторовна, — сказала она взволнованным голосом. — Вы вчера очень смело выступили. После вашего прямого обращения к Багаеву в прессе поднялась такая волна, что дело начали обсуждать на федеральном уровне. Сегодня утром мне позвонили из Следственного комитета и сообщили, что в отношении Багаева начинается полномасштабная финансовая проверка. Не только по вашему делу, но и по другим эпизодам, которые раньше спускали на тормозах. Ваше заявление запустило цепную реакцию.
Я молчала, не зная, что сказать.
— Это ещё не всё, — продолжила следователь. — Сегодня ко мне на допрос явился один из бывших партнёров Багаева. Он заявил, что готов дать показания о заказных убийствах, в том числе о вашей дочери. Говорит, что у него есть записи телефонных разговоров. Если это подтвердится, Багаеву грозит пожизненное. Так что вы были правы. Борьба продолжается.
Я положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Потом встала, подошла к окну и распахнула его. Холодный осенний воздух ворвался в комнату.
Где-то далеко, за городскими крышами, брезжил первый луч солнца. Первый за долгое время. И мне показалось — или в самом деле, — что в этом луче я снова услышала её смех. Чистый, звонкий, счастливый. Такой, каким он был до всей этой грязи.
— Спасибо, доченька, — прошептала я, глядя в небо. — Спасибо, что помогаешь мне. Я доведу всё до конца. Обещаю.