— Ты, Гаврила, — сказал помещик, не оборачиваясь, — вчера на гумне спал? Я видел. Ты у меня выспишься, пёс!
Солнце стояло над Даровым высоко, и барин Михаил Андреевич вышел из тени орешника в самое пекло, даже не нахлобучив шляпу. За ним шли трое его крестьян — Гаврила, Михайло и Никита, те самые, чьи имена потом прозвучат на допросах.
Арапник с медной насечкой болтался в правой руке помещика; этот инструмент был для мужиков страшнее ножа, потому что нож убивает разом, а арапник учит жить на коленях. Гаврила молчал, глядя в землю, но его пальцы, толстые, с въевшейся чернотой, сжимались в кулаки…
Михаил Андреевич Достоевский появился на свет в селе Войтовцы Подольской губернии, где его отец, дьячок Андрей Михайлович, правил службы; семья крайне была стеснена в средствах. Мальчик с детства усвоил урок: спасает не молитва, а расчет и труд.
В шестнадцать лет Мишеньку отправили в Шаргородское духовное училище, потом в Подольскую семинарию, где он так хорошо грыз науки и классические языки, что мог цитировать Гиппократа на память, но при этом ни разу не улыбнулся на проповеди о всепрощении.
Семинарию Михаил Достоевский бросил — это был неслыханный поступок для поповича. Но Михаил Андреевич сыграл ва-банк: выпросил перевод в Московское отделение Медико-хирургической академии, где его взяли учиться за казенный счет как «охотника до фельдшерской науки».
Профессора ставили его в пример дворянским недорослям: Достоевский зубрил анатомию по ночам, препарировал на морозе, когда руки прилипали к скальпелю, экономил на хлебе, чтобы купить учебник по акушерству. Первое место работы отца будущего великого писателя — Мариинская больница для бедных в Москве, на Божедомке. История болезни почти каждого — нищета. Достоевский, впрочем, лечил без сантиментов, он к ним вообще не был склонен.
Михаил Андреевич проработал там четверть века, поднимаясь от ординатора до штаб-лекаря, и за это время его собственное сердце окончательно очерствело. Коллеги отдавали ему должное: скальпель держал твердо, диагноз ставил с первой попытки, от инфекций не шарахался, но никто из них не заходил к нему в кабинет без дела — тяжелый был человек.
Женился бывший попович по расчету, дальновидному до гениальности: Мария Федоровна Нечаева происходила из купеческой семьи третьей гильдии; у нее было приданое, связи в лавках и, главное, отсутствие дворянских амбиций, которые приходилось бы удовлетворять за счет мужа.
Купеческой дочери было двадцать пять, ему — под сорок. Жена оказалась натурой мягкой, музыкальной, способной прощать. Муж был жестким, несгибаемым. Мария Федоровна рожала почти каждый год, выносила восьмерых детей, пока чахотка не съела ее легкие.
Федор, второй сын, родился в 1821 году во флигеле больницы; акушерку не звали — Михаил Андреевич принял роды сам, без лишнего шума, и первое, что он сделал с младенцем, — проверил пульс и рефлексы, словно речь шла о сохранности казенного имущества.
Детей Михаил Андреевич воспитывал страхом. Розги в доме Достоевских были редки: Михаил Андреевич считал физическое наказание уделом мужиков. Дети должны были сидеть с прямой спиной за столом, не разговаривать без спроса, отвечать на вопросы отца только «да-с» и «нет-с» и ни в коем случае не плакать при нем, потому что слезы он называл свойственными только бабам и дьяконам.
Биографы, копавшиеся в письмах Марии Федоровны к родне, нашли одну убийственную фразу: «Михаил Андреевич полагает, что дети не должны знать, что их любят. Ибо любовь расслабляет, а строгость кует характер».
О да, характеры своих сыновей Достоевский-старший «ковал» безжалостно. Федор Михайлович впоследствии писал, что в детстве боялся родителя до тошноты, до судорог, до стука зубов, который он не мог остановить, когда слышал шаги в коридоре.
Но вот парадокс: Михаил Андреевич дал детям блестящее домашнее образование. Сам сидел с ними вечерами, диктуя латинские склонения и греческие корни, проверял сочинения, требуя не грамотности, а точности формулировок. «Слово должно быть весомее камня», — говорил он Федору, когда тому исполнилось двенадцать, и этот урок сын запомнил навсегда.
По службе Михаил Андреевич дослужился до чина коллежского асессора, что давало потомственное дворянство — заветная цель. Получив вожделенное сословное преимущество, купил имение, небольшое, всего сто душ в Тульской губернии, деревни Даровое и Черемошня. В Даровом Михаил Андреевич пустился во все тяжкие. На своей земле, вдали от больничного начальства и любопытных глаз коллег, он превратился из просто строгого человека в деспота, помешанного на хозяйстве.
Достоевский лично объезжал поля верхом, в любую погоду, с арапником в руке, ввел барщину, какую не помнили старожилы: три дня на барина, а еще три — шли в счет оброка, который он накидывал без предупреждения.
Знаменитый историк литературы Орест Миллер, собиравший живые свидетельства от дворовых Достоевских, записал рассказ старухи, которая в детстве видела Михаила Андреевича:
Михаил Андреевич ни разу не свозил жену на воды; Федор ходил в заштопанном сюртуке старшего брата, за что терпел насмешки в пансионе. Но при этом отец откладывал каждую копейку, пересчитывал свечи на вечер, подливал в суп воду, чтобы подольше хватило, и требовал от домашних такой же бережливости.
Мария Федоровна умерла в 1837 году, на глазах у детей. Михаил Андреевич стоял у гроба с таким лицом, будто присутствовал на казенной комиссии, а вечером отец заперся в кабинете и просидел там до утра, не зажигая огня. Вышел, сдал детей в пансионы, а сам уехал в Даровое, жить среди крестьян, которых ненавидел и которые платили ему той же монетой.
Враги говорили, будто припадки неконтролируемой ярости начались у Михаила Андреевича именно после кончины жены. Помещик мог закричать на крестьянина за то, что тот не так снял шапку, ожечь плетью старуху, не успевшую посторониться, пригрозить отдать в солдаты за недоданный по оброку десяток яиц.
Горький, перечитывая «Дневник писателя» Федора Достоевского, на полях одной из статей черкнул: «Достоевский-отец был врачом только по диплому. По призванию он был палачом».
6 июня 1839 года крестьяне не выдержали. Версия первая, парадная, написанная рукой исправника: штаб-лекарь Достоевский скоропостижно скончался от апоплексического удара в собственном поле, не вынеся духоты и собственного вспыльчивого нрава.
Версия вторая, народная, которую полвека спустя пересказывал Горький со слов стариков из окрестных деревень: не апоплексический удар его свалил, а удар поленом по затылку. За барщину, за грабительский оброк, за корову, отобранную у Павла-однодворца за то, что тот посмел жениться без спроса, за девку Агафью, которую выдали за горбатого, потому что горбатый дал взятку больше, чем жених, любивший Агафью с детства.
Федору Михайловичу Достоевскому в тот год исполнилось восемнадцать. Будущий писатель учился в Петербурге, в Инженерном замке, зубрил фортификацию. Юнкер Достоевский, узнав, что с отцом расправились собственные крестьяне, сначала не поверил — рассмеялся, потом заплакал, потом с ним случился первый в его жизни припадок, который врачи назовут эпилепсией, а сам он назовет «нервической горячкой».
Товарищи по пансиону запомнили: Федор после этого письма замолчал на неделю, не ел, не пил, только ходил вдоль стены, как зверь в клетке, и бормотал что-то про «грех отца, который пал на сына». Ни проклятий крестьянам, ни требований казни, ни одного слова о мести.
В одном из черновиков, которые Горький видел в архиве уже на излете своей жизни, Достоевский писал:
Много лет спустя, работая над «Братьями Карамазовыми», он скажет своему другу, философу Страхову: «Николай, ведь мой отец — это Федор Павлович без шутовства. Тот же сладострастник денег, та же тирания мелочью. Только мой не валял дурака, он был серьезен в своей мерзости. А это страшнее».
Горький, не любивший Достоевского за русскую склонность к страданию ради страдания, был поражен одним эпизодом. В 1900-х годах он разговаривал с бывшим дворовым имения Даровое, глубоким стариком по прозвищу Сморчок.
Старик рассказал, что через год после смерти Михаила Андреевича в деревню приехал молодой Федор Михайлович — худой, с запавшими глазами, в траурном сюртуке, который висел на нем, как на пугале. Федор вошел к Гавриле, снял шляпу и сказал:
— Ты, Гаврила, теперь моего отца не отмолишь. Но и я твоей вины не имею права брать на себя. Живи с Богом, как знаешь.
Гаврила свел счеты с жизнью на чердаке через полгода. Горький долго проверял эпизод по документам, но подтверждений не нашел. Однако в своей статье «О русском мужике» написал: «Отец мучил — сын простил. Но прощение это задушило мужика вернее виселицы».
Иван и Дмитрий Карамазовы, Смердяков с его падучей, старец Зосима, кланяющийся убийце, — это одна большая попытка ответить на вопрос, который восемнадцатилетний юнкер задал себе летом 1839 года: «Кого мне теперь жалеть — отца-мучителя или мужиков, которые перестали быть людьми, когда защищали свое человечество?»
Есть легенда, что в старости Федор Михайлович, уже всемирно известный писатель, заказал панихиду по отцу и тайно, чтобы никто из домашних не видел, поставил свечку и за упокой тех самых крестьян — Гаврилы, Михайлы, Никиты.
Точку в этой истории поставит сам писатель через сорок лет в романе, где один брат скажет другому: «Отцеубийство, говорят, самое страшное преступление. А я тебе скажу: страшнее, когда отца любишь и ненавидишь одновременно. Потому что тогда ты не знаешь, кого в себе убить».
Спасибо за лайки!