Правую руку она ещё чувствовала — ту самую, что когда-то держала уголь, сжимала кисть, месила охру с ультрамарином, — а левая висела плетью, чужая, неподъёмная.
В красноярском тюремном лазарете пахло карболкой и прелыми бинтами, и Софья Ивановна Юнкер-Крамская, которой уже перевалило за шестьдесят, лежала на скрипучем топчане, глядя в потолок.
Женщина чувствовала: инсульт отнял не только руку, но и почти все силы. Однако дочь Ивана Крамского, автора «Неизвестной», полотна «Христос в пустыне», человека, которого знала вся Россия, не собиралась умирать здесь, среди уголовников и случайных политических, под равнодушным взглядом фельдшера.
— Мне нужно перо и бумага, — сказала Софья Ивановна сиделке.
Молодая испитая баба глянула с любопытством, с каким здесь смотрели на всё, что ещё шевелится, принесла аптекарский рецепт, вырванный из журнала, и огрызок химического карандаша. Софья Ивановна обеими ладонями — здоровой помогая больной — зажала карандаш и начала выводить буквы, медленно, страшно, с остановками после каждого слова, но так, что каждая строчка дышала достоинством, которое не выбить ни лагерной баландой, ни инсультом.
Письмо было адресовано Екатерине Павловне Пешковой — официальной жене Максима Горького, председателю Политического Красного Креста, женщине, которая одна ещё как-то могла попытаться пробить стену. Что она могла написать? Примерно следующее:
Сиделка сунула письмо в карман — не за мзду даже, а так, из жалости или от той обычной человеческой злости на начальство, которое эту беспомощную старуху сюда упекло.
Через несколько месяцев Софья Ивановна, благодаря хлопотам Пешковой (а за спиной Пешковой стоял сам Горький, чей голос в Кремле ещё что-то значил), получила разрешение вернуться в Ленинград. Парализованная, с одной действующей рукой, но живая. Бывшая заключенная строила планы, обещала взяться за кисти, дописать то, что не успела…
Но через год, уже дома, чистя рыбу к ужину, уколола палец косточкой и… через несколько дней умерла от заражения крови. Детей у неё не было, муж умер давно, и никто не позаботился о её наследии: часть картин сгорела при пожаре в Острогожском музее, куда она сама когда-то передала свои работы, остальное разошлось по частным рукам или исчезло вовсе.
Как же получилось, что дочь человека, который был допущен к царскому двору и который выполнял заказы императорской фамилии, дитя передвижника Крамского, чьи работы висели в лучших музеях, оказалась в лазарете для заключённых?
Чтобы понять это, нужно вернуться на полвека назад, в Петербург, где на одиннадцатой передвижной выставке 1883 года появилось полотно, породившее больше слухов, чем любая другая русская картина.
Выставка собрала цвет публики. Посреди зала, с портрета в красивой раме, на зрителей смотрела женщина в двухместной коляске — одна, без спутников, в бархатной шляпке «Франциск» со страусовым пером и в манто «Скобелев» из дорогой чепрачной кожи.
— Кто она? — был единственный вопрос у всех присутствующих сразу после бурного выражения восторгов.
Крамской молчал, организаторы выставки отвечали уклончиво. И началось: публика и критики перебирали версии, как чётки, надеясь нащупать истину. Первое, что приходило в голову: представительница высшего света. Однако быстро сообразили: аристократка ни за что не поехала бы по городу одна — её непременно сопровождал бы отец, муж, брат или хотя бы компаньонка.
Нет, не светская львица. Тогда — жена нувориша, разбогатевшего купца или промышленника? Это ближе: такие дамы любили экипажи и вызывающие наряды, им не требовалось ничьего разрешения.
Но самые смелые пошли дальше и заговорили о куртизанке, о «даме полусвета»: слишком независимо, слишком дерзко сидит женщина, слишком прямо смотрит, никого не боясь. Да, дорогая содержанка могла позволить себе и одиночество в пролётке, и страусовые перья, и тот самый холодный взгляд, который, кажется, говорит: «Я знаю, что вы шепчете, и мне плевать».
Искусствоведы, вооружившись литературой, принялись сравнивать «Неизвестную» с Настасьей Филипповной Барашковой из «Идиота» Достоевского — та же смесь красоты, гордости и надлома, та же готовность к скандалу.
Другие тыкали в Анну Каренину из недавно опубликованного романа Толстого, хотя Анна в минуты публичных выездов была скорее трагична, чем холодно-надменна. Крамской эти параллели не комментировал, он вообще умел молчать о своих работах так, что молчание становилось громче слов.
Сегодня большинство исследователей склоняются к другой версии, той, что лежала, можно сказать, на поверхности, но которую почему-то долго не замечали: прототипом «Неизвестной» была Софья Крамская, единственная дочь художника, его любимая модель с детства.
Дошедшие до нас портреты Софьи Ивановны, написанные отцом в разные годы, действительно обнаруживают явное сходство с дамой в коляске: те же черты лица, тот же разрез глаз, то же выражение сдержанной внутренней силы. Косвенные улики тоже складываются в картину: Софья не была дворянкой, она росла в разночинной, богемной семье, где правила высшего света соблюдали далеко не с такой педантичностью, и выехать одной в экипаже для неё не было чем-то предосудительным.
Дорогие наряды — не проблема: к восьмидесятым годам Крамской был уже знаменит, имел заказы от императорской фамилии, его кисть стоила дорого. И наконец, самый простой аргумент: кого художнику проще и удобнее писать с натуры долгие часы — постороннюю модель или собственную дочь, живущую с ним под одной крышей?
Портрет, который мировая культура назвала «Неизвестной», с высокой вероятностью — портрет Сони Крамской, только выхваченной отцом из жизни в необычном настроении, переодетой в чужую, более драматичную биографию. Окончательного, документального подтверждения нет, и в этом, пожалуй, главная магия полотна: оно не ставит последней точки.
Сама Софья о том, что картина писалась с нее, публично не говорила. Родилась дочь художника в 1866 году шестым, последним ребёнком, единственной девочкой среди братьев, и Иван Николаевич, по воспоминаниям близких, души в ней не чаял.
В детстве её находили некрасивой, но к шестнадцати годам «гадкий утёнок» превратился в высокую стройную барышню с живым характером. Соня рано начала рисовать, училась у отца, а позже — у других мастеров. Недостатка в женихах у девушки не было. Альберт Бенуа, будущий знаменитый художник и критик, делал ей предложение — но тридцатилетний Бенуа показался шестнадцатилетней Софье слишком старым, она отказала.
Выбрала же Софья Ивановна сына знаменитого врача — Сергея Сергеевича Боткина, красавца, интеллигента, человека блестящего и уверенного. Назначили свадьбу, а за несколько недель до торжества Сергей Боткин разорвал помолвку!
Причина оказалась чудовищной: мужчина полюбил Александру Третьякову, дочь Павла Михайловича Третьякова, основателя Третьяковской галереи, а Александра была лучшей подругой Софьи.
Двойное предательство, удар под дых, от которого можно было не оправиться никогда. Софья, по свидетельствам знавших её людей, страшно мучилась, но нашла в себе силы не мстить, а простить — она сохранила дружбу с Александрой на всю жизнь. Однако на собственной личной жизни брошенная невеста поставила крест надолго.
Иван Николаевич, чуткий отец, переживал вместе с дочерью. «Подумаю иногда, да и станет страшно… личная жизнь (Софьи) грозит превратиться в трагедию», — писал он в одном из писем. Отец не ошибся: Софья замкнулась, ушла в работу с головой.
После смерти Ивана Крамского в 1887 году (он умер за мольбертом) она, уже взрослая женщина, решила продолжать его дело. Брала уроки у А. Соколова, у Архипа Куинджи — мастера, который не терпел фальши и в учениках ценил прежде всего честность перед холстом. Ездила в Париж, училась в школе живописи. Художница пробовала себя в разных жанрах, но главным сделала портрет. Её работы заказывали аристократы, члены императорской фамилии Романовых, знавшие её с детства.
Лишь в тридцать пять лет, уже немолодая по меркам того времени, Софья решилась на новый роман. Избранником женщины стал скромный юрист-финн Герман Юнкер. В 1901 году они поженились и прожили вместе пятнадцать лет — до самой кончины мужа в 1916 году.
Это были годы спокойного женского счастья, без бурных страстей, но с глубокой взаимной привязанностью. Когда Герман умер, Софья Ивановна осталась одна. Детей у пары не случилось.
А потом грянула революция. Софья Ивановна, хотя муж был финским подданным и она могла уехать, отказалась от финских документов, сменила их на русские, подписала отказ от имущества. Женщина считала себя русской художницей и остаться хотела в России.
Крамская устроилась на работу в издательство «Главнаука», организовала в Зимнем дворце антирелигиозный музей — для глубоко верующей женщины это была внутренняя драма, но она делала то, что велели. Художница иллюстрировала журнал «История религии» от издательства «Атеист».
Но лояльность к новой власти не спасла. В 1931 году Софью Ивановну обвинили в контрреволюционной пропаганде, заговоре и создании антисоветской группировки. Суть обвинения, по доступным сейчас сведениям, сводилась к тому, что она помогала своим старым дореволюционным знакомым — оставшимся в России дворянам, офицерам, друзьям по прежней жизни — подыскивала им работу, сводила с заказчиками, поддерживала материально. Нестыковки в показаниях были отметены следователями, приговор: три года ссылки в Сибирь.
Мягкий приговор? Да, но то было начало 30-х, а не их конец. И речь шла о женщине, которой минуло уже 60 лет. При оглашении приговора у художницы случился инсульт. Парализованную, её продержали в тюремном лазарете, а затем этапировали в Иркутск и Красноярск — в тот самый лазарет, с которого начался наш рассказ.
В ссылке она продолжала писать одной рукой — кисть, даже ослабленная, оставалась её единственным оружием против пустоты. А потом в Ленинграде она чистила навагу — дешёвую рыбу, какую брали в гастрономе на Садовой, и уколола палец…
После Софьи Ивановны остались несколько десятков картин, разбросанных по музеям и частным собраниям, и великая загадка: та ли это женщина смотрит на нас с полотна отца? Смотрит надменно и одиноко, словно знает, какая трудная судьба ей уготована. «Русская Джоконда», навсегда оставшаяся «Неизвестной».
Спасибо за лайки!