оглавление канал, часть 1-я
Прасковья медленно поднялась и пошла за печку. Пошуршала там немного, а потом вышла с маленьким холщовым мешочком в руках. Протянула его мне, проговорив:
- Сон-трава это. Ежели меру знать – польза, а ежели без меры – то и смерть может настигнуть. Знаешь, как пользовать? – Я молча кивнула, принимая мешочек у неё из рук. Со вздохом она кивнула головой и добавила, опять усаживаясь за стол: - Там не только сон-трава, потому, дозу уменьшь еще вдвое. Перед самым сном, четыре глотка отвара выпей, более не надо, а то и не проснёшься вовсе. – И добавила уставшим голосом: - Всё ли поняла?
Я опять кивнула головой и спрятала мешочек в нагрудный карман. Хотелось спросить, а что же потом произойдёт? Но не стала. Догадалась сама.
Просковья стала наливать чай в свою чашку, и руки у неё чуть подрагивали. Не прикоснувшись к напитку, она опять погладила серебристую пластину тонкими пальцами и совсем другим, каким-то глухим голосом, проговорила:
— А тайнописи этой я не знаю. Она была доверена только мужчинам рода. Хотя я догадываюсь, о чём здесь написано.
Я чуть подалась вперёд, напряжённо, до побелевших костяшек пальцев, сжав край стола. Я не задавала ей вопросов. Я ждала. А знахарка не торопилась, будто что-то обдумывая или с чем-то согласовываясь. Так длилось бесконечно долго: не минуту, не день, почти целую жизнь. Я почти физически ощущала, как тяжёлыми каплями падает в никуда время. Наконец, когда моё напряжение достигло верхней точки, и я была готова сорваться на крик, она заговорила:
— Знания-то о рыкарях Рода. Знания заповедные, тайные. Издревле запрещено было переносить их на бумагу. Только из уст в уста — потомкам своим и наследникам. Потому как, если попадут они в чужие руки — беде быть. Слова ведь не бумага: не истлеют, не сгорят, не канут в омут прошлого. Только вот прадед твой Евсей — ослушался запрета. — Она сокрушённо вздохнула: — Да знаю я, почему он сотворил такое. Не было у него наследников по мужской линии, а значит, некому было передать и знания. Он надеялся, может, внукам… — Женщина покачала головой и с горечью прошептала: — Эх, Евсей, Евсей… Лучше бы вовсе ничего не делал! А теперь что…?
Несколько мгновений я смотрела на Прасковью расширенными от непонятного страха глазами, будто слова знахарки уже предсказали грядущий конец всего. А потом, схватив свою чашку с недопитым чаем, выпила остывшие остатки одним глотком, словно это был не чай, а спирт. Выдохнула и на несколько секунд прикрыла глаза. Потом посмотрела на Прасковью и проговорила охрипшим от волнения голосом:
— А если всё это уничтожить? Переплавить или ещё не знаю как? — И сама испугалась того, что сказала.
Как можно было ЭТО уничтожить?! Даже не в физическом смысле. Это же… Я не успела додумать, когда заговорила старая знахарка. Голос её был холоден и почти безжизнен. Никаких эмоций, никакой страсти, словно она зачитывала приговор суда:
— А этого ни ты, ни даже я решать не вправе. Это дело самих рыкарей.
Я выдохнула, только сейчас заметив, что всё это время сдерживала дыхание. Внезапно все страхи, растерянность, паника прошли, словно никогда их и не было. Бояться надо было перед тем, как сделать шаг, а я его уже сделала. Все мысли стали как-то упорядочиваться, выстраиваясь, точно солдаты на плацу. Некогда было рефлексировать, ахать и горестно вздыхать. И, как всегда в критических ситуациях, я начала думать вслух:
— Отдать не можем. Уничтожить не можем. Нужно вытаскивать Славку. Тогда мы будем играть на равных. — И тут я, словно вспомнив, что была не одна, встрепенулась. Обратилась к Прасковье, которая своей неподвижностью напоминала мне сейчас изваяние. Лицо — непроницаемая маска, на которой только мерцали каким-то загадочным светом синие бездонные глаза. Губы плотно сжаты, руки стиснуты замком. Я глянула на неё, словно не замечая её неподвижности: — Бабушка Прасковья, а ты не знаешь, кому могло так до зарезу потребоваться наше родовое наследие?
Уголки её губ слегка дрогнули. Она прошелестела, будто ветерок в сухой листве прошуршал:
— Отступники… Более некому. Никто не ведал про рыкарей так, как они.
Нужно было пользоваться моментом и узнать у знахарки как можно больше исходной информации. Пробормотала, как будто рассуждала сама с собой:
— Интересно, и откуда же им столько известно о рыкарях? И кто они такие, эти самые отступники? Насколько я поняла, ни в архивных документах, ни ещё где бы то ни было про рыкарей мало что написано. Да и сказов с былинами про них не складывали. А если и складывали, то до нас они не дошли.
Прасковья словно ожила от моих слов. Сердито, словно кошка, фыркнула и, презрительно скривив губы, будто выплюнула:
— Потому что они сами когда-то были рыкарями! А потом, соблазнившись царским золотом, предали Род и этим сами себя отрезали от корней. А теперь думают, что начертанное поможет им вернуть силу!
Так… Что-то потихоньку начало проясняться. По крайней мере, теперь более или менее понятно, кто за нами охотится.
Схватив пустую кружку, принялась её вертеть в руках, разглядывая голубенькую волнистую полосочку по краю, словно в этот момент ничего важнее для меня не было. Ну выяснила я, кто охотиться за нами, а дальше-то что?! Но унывать я и не собиралась. Нужно было расставить правильно приоритеты: первое, второе, третье… и так далее. С первым было понятно: вытащить Славку. Со вторым — тоже без вопросов: спрятать наследство прадеда так, чтобы никакие отступники до него не добрались. И, конечно, ничего не рассказывать об этом Зойке — удержать сестрицу от необдуманного поступка, продиктованного эмоциями, будет почти невозможно. А вот дальше что? Как остановить этих самых отступников? Нужно было придумать какой-то ход, обманку. Но придумать так, чтобы у них и тени сомнения не осталось, что у нас нет того, что они так ищут, что не брезгуют открытым шантажом.
Я прервала свои размышления и, не заметив, что говорю вслух, в досаде брякнула:
— Легче сказать, чем сделать, блин! Как Славку-то вытаскивать, если мы даже не знаем, где он сейчас вообще?!
И тут Прасковья меня удивила. Посмотрела на меня пристально и медленно проговорила:
— Ну, с этим я тебе, девонька, помочь, наверное, смогу. Дело-то общее.
Я вытаращилась на Прасковью во все глаза. Дурацкая привычка не вовремя шутить сразу нарисовала мне мысленную картину: Прасковья, крест-накрест перетянутая пулемётными лентами, на голове — бандана цвета хаки, а на лице — маскировочные полосы. Я едва сумела совладать с собой, чтобы сдержать нервный смешок. Но на моём лице, видимо, всё это отразилось, потому что знахарка, нахмурившись, сердито буркнула:
— Ну ты гляди, со своими фантазиями-то не очень. Как помогу — не твоя печаль. Ты главное наследство прадеда убереги, а там вместе решать станем, что дальше делать. — И как-то по её словам было понятно, что вот это «вместе решать» меня совершенно не касается.
Я недоверчиво глянула на её решительно сжатые руки и сразу поверила. Если Прасковья сказала «помогу», значит, всё так и будет. И права она: какая мне разница, как именно она это сделает? Главное — вытащив Славку, мы получим широту манёвра.
Вроде бы пора было уходить, но я медлила. Знахарка, заметив это, не очень приветливо буркнула:
— Ну, чего ещё? Выкладывай да ступай. А то уже скоро стемнеет, а у меня и свои дела есть.
Наплевав на её суровость — вроде бы и не ко мне она так обращалась, — я медленно произнесла:
— А скажи мне, бабушка Прасковья, дальше-то что? Неужто думаешь, что эти… отступники просто так отступятся? Не Славка, так ещё чего выкинут. Как я поняла, ребята они резкие и неугомонные. Что, так и будем по щелям от них прятаться?
Прасковья сощурилась на меня, словно рысь на охотника, и спросила, немного растягивая слова:
— А ты, никак, супротив отступников воевать собралась?
Я, скромно потупив глазки, промямлила невнятно:
— Ну… воевать, не воевать, а делать с ними что-то придётся. Я-то ладно, меня здесь, в деревне, им достать сложно будет — здесь всё на глазах, а вот Зойка со Славкой… У них вся жизнь — в городе. Что же это, им до самой старости здесь прятаться?
Знахарка вдруг как шлёпнет ладонью по столу — аж чашки подпрыгнули. И, кстати, не только чашки. Я тоже подпрыгнула и заморгала на неё испуганно, никак не ожидая от женщины такой резкости. А Прасковья рассерженно на меня зашипела:
— Совсем умом поехала? На кого насмелилась?! Нет, вы только гляньте на неё! Воевать она собралась! Да их за столько веков не сумели извести. И люди, не чета тебе, тягаться пытались — да всё без толку! А тут, гляди-ка, ратник какой выискался! — Она поднялась из-за стола и нависла надо мной, словно утёс над малым ручейком. Мне показалось, что в комнате даже как-то потемнело и воздух стал тяжёлым, вязким. Чеканя слова, она жёстко закончила: — Твоё дело — прадедово наследство уберечь да сидеть ниже травы, тише воды, не высовываясь. Это понятно?!
Мне бы кивнуть головой, соглашаясь. Мол, понятно, матушка-барыня, куда уж понятнее, всё исполню по слову твоему. Но в меня словно чёрт вселился. Я хмыкнула и, поднимаясь из-за стола, глядя прямо в потемневшие от сдерживаемого гнева глаза знахарки, выпалила:
— Не понятно! Если ты не поможешь — сама справлюсь!
Прасковья от моего выпада даже на несколько мгновений опешила. Воспользовавшись паузой, я быстренько всунула ноги в ботинки, подхватила свой бушлат и, выпалив скороговоркой: «Спасибо за чай», выскочила из избы.