ЧУЖАЯ ПРАВДА (серия рассказов)
На кладбище уже начали расходиться, когда Тамара вдруг заметила, что у свежего холма остались два человека. Женщина в чёрном пальто и мальчик лет 8. Они стояли не рядом со всеми. Чуть в стороне. Как люди, которые вроде имеют право быть здесь, но знают: лучше не подходить первыми.
Тамара держала в руках пустой пластиковый стаканчик. Пальцы сжали его так сильно, что тонкая стенка тихо хрустнула.
Галя что-то говорила соседке по даче, кивала, поправляла шарф. А Тамара смотрела только туда. На женщину. На ребёнка. На то, как мальчик переступает с ноги на ногу и всё время тянет рукав.
После похорон всё делается по инерции. Люди говорят правильные слова. Кто-то помогает донести цветы. Кто-то спрашивает, довезти ли до поминок. Кто-то вспоминает, каким Борис был "спокойным, надёжным, хозяйственным".
Это слово, кстати, Тамару тогда и задело.
Надёжным.
Она не плакала ни на кладбище, ни дома, ни в ночь когда Борис умер в реанимации после второго инфаркта. Слёз не было. Была пустая работа внутри. Надо позвонить. Надо собрать. Надо купить. Надо встретить. Надо сказать спасибо.
И вот теперь, когда все уже поехали на поминки, эта женщина вдруг шагнула ближе.
- Тамара Сергеевна?
Голос был негромкий. Ровный. Не скандальный. Не дрожащий. От этого стало хуже.
Тамара медленно повернулась.
- Да.
Женщина кивнула, будто подтверждая что-то своё.
- Меня зовут Инна.
И всё.
Ни "простите". Ни "мы были знакомы по работе". Просто имя. Как будто дальше Тамара должна была сама всё понять.
Мальчик поднял голову и посмотрел на неё серьёзно, по-взрослому. Россыпь веснушек на носу. Кроссовки перепачканы мокрой землёй.
- Нам уже пора, - быстро сказала Галя, появившись рядом. Слишком быстро. Слишком вовремя.
Тамара перевела на дочь взгляд.
Та избегала смотреть на женщину. И это было странно.
Не сама Инна. Не ребёнок. А Галя, которая смотрела куда угодно, только не туда.
Инна чуть заметно поджала губы. Потом посмотрела на могилу и сказала тихо:
- Я хотела просто попрощаться с Борюней.
У Тамары пальцы разжались сами. Стаканчик выпал в мокрую траву.
Борюней.
Так его называли только дома.
Не Борисом. Не Борисом Николаевичем. Не Борей. Не Борькой, как в молодости позволяли себе старые друзья после дачи и рюмки. А именно Борюней. Так говорила Тамара, когда звала его на кухню. Так говорила его мать. Так говорила Галя маленькая.
Тамара открыла рот, но слова не вышли.
- Вы, наверное, перепутали, - сказала она наконец.
И сама услышала, как глухо это прозвучало.
Инна не ответила сразу. Посмотрела на мальчика, потом опять на могилу.
Нет. Не перепутала.
Галя дёрнула мать за рукав.
Мам, поехали. Не здесь же.
Но Тамара не двинулась.
Во дворе кладбищенской конторы хлопнула дверь. Где-то ближе к дороге загудел автобус. Мальчик потёр ладони одну о другую и вдруг спросил, глядя на крест:
- А папу теперь совсем закопали?
Галя резко присела перед ним.
- Тише. Не надо сейчас.
Инна побледнела, но не одёрнула его.
А Тамара стояла и смотрела сначала на ребёнка, потом на дочь. И в эту секунду ей было страшнее не от чужого мальчика, который назвал Бориса папой. Страшнее было от Галиного лица.
Потому что на нём не было удивления.
Тамара медленно подняла глаза на Инну.
- Чей это ребёнок?
Инна долго не отвечала. Потом сказала:
- Наш с Борюней.
Галя закрыла глаза.
Тамара не закричала. Не схватилась за грудь. Не пошатнулась. Она просто перестала чувствовать руки.
- Мам, - выдохнула Галя, - давай не сейчас.
И это еще сильнее ударило, страшнее оказалась не чужая женщина. Страшнее то, что рядом с вами кто-то уже давно живёт зная обо всём.
Тамара наклонилась, подняла смятый стаканчик, выпрямила его пальцами и бросила в урну. Очень аккуратно. Как бросают чек после магазина.
- Поехали, - сказала она.
И всю дорогу до дома молчала от сильнейшего потрясения.
На поминках сидели соседи, двоюродная сестра Бориса, бывший его коллега с завода, женщина из соседнего подъезда, которая всегда приносила холодец к большим поводам. На столе стояли тарелки с нарезкой, кутья, тонкие ломтики чёрного хлеба, салат в стеклянной миске. Всё было как положено. Чисто. Сдержанно. Правильно.
Тамара наливала компот, подавала вилки, благодарила тех, кто пришёл.
И всё время слышала у себя в голове одно слово.
Папа.
Ближе к вечеру, когда люди стали расходиться, она увидела, как Галя стоит у окна с телефоном и что-то быстро печатает. Потом стирает. Потом опять печатает.
- Кому? - спросила Тамара.
Дочь вздрогнула.
- Да так. По работе.
- В воскресенье?
- Мам, ну какая сейчас разница.
Тамара кивнула.
Разница уже была. Во всём.
Поздно вечером, когда на кухне остались только они вдвоём, Тамара сняла фартук, повесила его на крючок и села напротив дочери.
Стол был уже протёрт. Чашки перемыты. Ложки убраны. Свет под вытяжкой горел тускло, жёлтым пятном.
- Галя, - сказала она. - Кто это был?
Дочь молчала.
- Я спросила, кто это был.
- Мам, тебе сейчас нельзя это всё.
- Мне уже можно всё. Говори.
Галя опустила глаза на свои руки.
- Я не знаю, как...
- Ртом. Как обычно.
Дочь шумно выдохнула.
- Её зовут Инна.
- Это я уже слышала.
- Они... давно знакомы.
- Кто "они"?
Галя подняла на неё измученный взгляд.
- Папа и она.
Тамара кивнула так спокойно, что сама испугалась.
- Насколько давно?
Галя вцепилась пальцами в кружку.
- Мам...
- Насколько. Давно.
Но Галя опять промолчала.
И тогда Тамара вдруг поняла простую вещь: страшное уже случилось. Но настоящее страшное ей ещё не сказали.
Тамара ещё не знала, что самое страшное она услышала не на кладбище. Самое страшное ждало её дома, в кармане старой куртки Бориса.