Василиса всегда хотела быть мамой. Это желание пряталось в ней где-то в районе солнечного сплетения — тёплым, пульсирующим комком. Она уже и имена придумала: для девочки — София, для мальчика — Степан и постоянно представляла, как заплетает дочке косички, как учит сына собирать конструктор.
Но судьба распорядилась иначе.
Первая беременность замерла на сроке девять недель. Врачи говорили про «случайность» и «генетическую ошибку». Василиса плакала три дня, а потом взяла себя в руки. Вторая дошла до пятнадцати недель. Молодые родители даже купили розовые пинетки. А потом на УЗИ — тишина. Сердечко больше не стучало.
Потом была третья. И четвёртая.
С каждым разом Василиса становилась всё тише, а её муж Игорь — всё злее. Он перестал ездить с ней в клинику, перестал держать за руку в минуты горести. А через десять лет совместной жизни просто собрал чемодан и ушёл к двадцатипятилетней экономистке из своего офиса, которая, как назло, забеременела с первого же месяца.
— Ты просто не способна выносить ребёнка, — бросил он на прощание. — Это приговор, Василиса. Смирись.
Она не стала плакать при нём. Дождалась, пока хлопнет дверь, и тогда дала волю слезам.
От мужа Василиса съехала. Съёмную квартиру убитая горем женщина нашла быстро. Однушка на первом этаже хрущёвки, с облезлыми обоями в цветочек и старой газовой колонкой, которая гудела, как больной кит. Дом стоял во дворах, подальше от шумного проспекта. Василисе даже понравилась эта уютная запущенность — как будто квартира понимала её боль.
Первые две ночи прошли спокойно.
На третью она проснулась от звука. Тонкого, настойчивого, похожего на шелест крыльев мотылька. Василиса приподнялась на локте и замерла.
Из коридора доносился голос.
Детский. Девочки.
«Мама... мааама... ну поиграй со мной. Ну ма-а-ам».
Василиса включила ночник — тусклый жёлтый свет выхватил край старого комода, вязаное покрывало, её собственные дрожащие пальцы. Голос не прекращался.
Она натянула одеяло до подбородка и прошептала:
— Здесь нет никакой девочки. Ты одна. Тебе показалось.
Но в тот же миг кто-то легонько постучал по ножке кровати. Тук-тук-тук. Ещё и ещё. А потом по паркету зашаркали маленькие босые ноги.
Василиса вскочила, включила весь свет в комнате и коридоре. Никого. Она обошла всю квартиру — заглянула на кухню, в ванную, даже в кладовку. Пусто.
— Показалось на нервной почве, — сказала она себе, глотая корвалол. — Переутомление. Психика не выдерживает развода.
Но следующей ночью голос вернулся. И был он уже не смутным и далёким, а отчётливым, близким — казалось, девочка стояла прямо у изголовья.
«Мамочка, я так скучала. Ты так долго не приходила».
Василиса сжала кулаки, прикусила губу и выдавила:
— Я тебе не мама. Уходи.
В ответ — тишина. А потом — смех. Звонкий, как разбившееся стекло. И топот босых ног, убегающих в сторону кухни.
На утро Василиса спросила у соседки сверху, бабы Зины, которая выходила каждый день на лавочку с семечками.
— Скажите, а кто раньше жил в этой квартире?
Старуха перестала щёлкать семечки, внимательно посмотрела на Василису.
— А чего ты спрашиваешь-то?
— Да так. Странные звуки по ночам.
Баба Зина перекрестилась.
— Ох, дочка. Ты лучше съезжай, пока не поздно. Жила там одна молодая, Мариной звали. С дочуркой, Анечкой. Девочке шесть лет было. Красивая такая, кудрявая. Они бедно жили, отец бросил их сразу после родов. Марина на двух работах надрывалась, Анечка часто одна дома сидела. И вот как-то вечером... — старуха замолчала, сглотнула. — Анечка выбежала на дорогу, за мячиком. Водитель даже не затормозил.
— И что стало с матерью? — тихо спросила Василиса.
— А что с ней станет? Сама знаешь. Через месяц её нашли в этой самой квартире. Окна были заклеены бумагой, газ горел. Она просто легла на кровать, обняла Анечкину игрушку — и всё. Говорят, предсмертную записку оставила: «Прости меня, доченька. Я сейчас приду».
Василиса не стала переезжать.
Может быть, потому что у неё больше не было сил собирать чемоданы. Может быть, потому что где-то глубоко внутри её мёртвое материнское ныло и тянулось к этому призрачному голосу. А может быть, ей просто хотелось доказать, что она не боится.
На четвёртую ночь она сама позвала:
— Ты здесь?
Ни звука. Тишина давила на уши. И тогда Василиса сказала то, что, как ей казалось, должна сказать каждая мать:
— Иди ко мне. Я не боюсь.
Она почувствовала это прежде, чем увидела. Холод. Не такой, когда сквозит из окна, а глубокий, внутренний — будто кто-то открыл дверцу морозильной камеры прямо у неё в груди. А потом на краю кровати возникло маленькое углубление, как будто кто-то сел.
И голос прозвучал уже совсем рядом, почти шепотом в самое ухо:
«Мамочка, ты не умрёшь, как та мама? Ты останешься со мной навсегда?»
Василиса хотела было ответить, но лишь почувствовала, как маленькие холодные пальцы сжали её руку. Крепко. По-детски требовательно.
«Я так хочу играть, мамочка. А ты устала. Ты всегда устаёшь. Как та мама. Но ты же отдохнёшь с нами? Ну пожалуйста».
В этот момент Василиса поняла, что окна в спальне закрыты не были и ночной ветер не играл со шторами. В комнате пахло не сыростью, как обычно, а чем-то сладким и приторным — газом. Тот самый запах, который описывают в новостях, когда находят тела.
Она резко выдернула руку и включила свет.
Никого. И только на белой простыне остались пять маленьких синих отпечатков пальцев. Детских.
Утром Василиса позвонила риелтору. Но трубку никто не взял — было воскресенье. Она решила, что соберёт вещи и съедет завтра. А сегодня в последний раз переночует здесь, чего уж.
Она легла с мыслью, что всё это — всего лишь галлюцинации, плод её воображения.
Ночью ей приснилась девочка. Шестилетняя, с кудряшками и огромными карими глазами. Девочка держала в руках куклу с оторванной головой и улыбалась.
«Ты не уедешь, мама, — сказала она во сне. — Ты останешься. Потому что ты нас больше всех любишь. А любовь — она навсегда».
Василиса проснулась от того, что не могла дышать. Газ? Сонный паралич? Тело вдруг стало ватным. Она видела потолок, жёлтое пятно от протечки, трещину, похожую на женский профиль. И видела маленький силуэт, который стоял в ногах кровати.
Девочка была не одна. Рядом, обняв дочку за плечи, стояла женщина — растрёпанная, бледная, с огромными тёмными кругами под глазами. Она смотрела прямо на Василису и улыбалась.
«Марина, — подумала Василиса, теряя сознание. — Это же Марина».
Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в чёрную пустоту, был голос девочки — ласковый, почти поющий:
«Теперь у меня ещё одна мама. И у мамы Марины теперь есть подружка. Мы будем играть втроём. Правда, здорово?»
Василису нашли через три дня. Телефон не отвечал, дверь пришлось вскрывать. Она лежала на кровати с открытыми глазами, и на лице её застыла странная, неживая улыбка.
Газ был выключен. Все окна открыты настежь. Никаких следов насилия или отравления. Врачи развели руками — остановка сердца. У молодой, здоровой женщины. Тридцати четырёх лет.
Управляющая компания долго не могла сдать эту квартиру. Потому что новые жильцы жаловались на одно и то же: по ночам из коридора доносится детский смех и голос маленькой девочки, которая зовёт маму.
Но мамы больше не приходили, ибо двух мам было достаточно.
Эта история - художественный вымысел. Все совпадения с реальными персонажами случайны.
#страшныеистории#мистика